Чтение онлайн

Подошел Ромка, тоже познакомился с Мишкиным женихом, а потом увел меня смотреть мой портрет. Портретов было два. На одном я сидела в кресле и ела виноград, отщипывая от кисти по ягодке, и было понятно, что мне очень вкусно. А второй был даже не портрет. На картине был солнечный теплый день, и под деревом на мягкой траве, застланной легким покрывалом, спала девушка. Золотистые волосы разбросаны легким ветерком длинными вьющимися прядями по траве, нежное лицо, чуть заметный румянец, четкие дуги бровей, тень на щеках от пушистых ресниц, она улыбалась во сне: наверное, ей снилось что-то хорошее. Девушка была одета то ли в сарафан, то ли в хитон, а на маленьких узких ступнях сандалии с множеством тонких ремешков. Рядом на красивом подносе стояла чаша с фруктами и кубок из цветного стекла в серебре. Это была я, а может быть – и не я, я никогда не видела себя спящей. Девушка была не просто красива, она была прекрасна, а я, хоть и красива, но назвать себя прекрасной не смогу, совесть не позволяет. Зато я могу уверенно сказать, что Муромец очень талантлив, и талант его раскрывается все больше и больше с каждым годом, и не только я это понимаю. Девушка на картине казалась живой. К рамкам обеих картин были прикреплены карточки с надписью: «Продано».

После всех похвал художнику, торжественных речей, съемок интервью для телевидения, фотосъемок для газет и журналов и так далее, всех пригласили в другой зал на фуршет. Я есть и пить не хотела, а вот Ромка сказал, что ему просто необходимо закинуть в желудок несколько корзиночек с куриным салатом, и только он собрался пойти в другой зал на пару минут, как к нам подошел высокий, худощавый мужчина лет около тридцати пяти или немного старше. Смуглая кожа, черные волосы коротко пострижены, глаза очень темные, одет дорого и модно, на руке часы тысяч за пятьдесят евро, самое малое, на мизинце перстень-печатка, похож на иностранца.

– Женька, – весело сказал Ромка, – я уж думал, ты уехал, не попрощавшись со мной и не познакомившись с Дитой. Дита, познакомься, это мой старый приятель Эжен Дроздов, можно просто Женя. Он француз с русскими корнями и отлично говорит по-русски.

– Афродита, – представилась я и улыбнулась, – рада познакомиться с вами, Эжен.

Эжен взял мою руку, поднял к губам и поцеловал слишком долгим поцелуем. Его руки и губы были очень горячими, болезненно горячими, и мне стало не по себе, даже мурашки пошли по коже. Я осторожно высвободила руку и вцепилась в Ромкин локоть. Как назло, Ромка предложил нам поболтать, а он соберет себе тарелочку еды, пока она не исчезла со столов. И я осталась одна с этим странным Эженом. Внутренний голос прошептал мне, что я влипла, но во что влипла, не пояснил. Эжен смотрел на меня тяжело и жадно, на щеках у него появился темный румянец, он трудно дышал и ноздри его раздувались. Было что-то странное в его взгляде, что-то пугающее, что именно я не знала, но страх все равно начал подниматься в душе.

– Я так долго тебя искал, уже думал, что в этой жизни никогда с тобой не встречусь, – сказал он очень тихо и печально с легким акцентом, – но потом увидел твой портрет и чуть ни сошел с ума. Я прилетел, чтобы убедиться, что это ты. Это ты, конечно же, это ты. Твой аромат остался прежним, его нельзя забыть, и ты так же прекрасна в этом воплощении, как и во всех остальных. Ты меня помнишь? Помнишь, как я умолял тебя о смерти, а ты говорила мне о жизни. Но нет мне жизни, если ты не будешь моей. Не мучай меня больше, Афродита. Будь моей или убей меня, забери мою жизнь, я знаю, ты можешь, а мне она без тебя не нужна… Боги наказали меня за то, что я сделал смертной тебя, Великая, но я сделал это, потому что всегда любил и люблю только тебя одну, – и он снова взял мою руку и начал ее целовать, и поцелуи обжигали мне кожу и кололи, как иголками.

Боже мой, да он сумасшедший, – ну где же Ромка? Мне страшно, мне правда очень страшно, что же делать? Можно повернуться и уйти, но тогда он пойдет за мной. Можно позвать на помощь, но тогда сбегутся сюда операторы, фотографы, газетчики всех сортов и будет скандал, или же он меня или себя убьет у всех на глазах, и это будет уже катастрофой. Ну как в таких случаях поступают Богини? Что они делают в таких ситуациях, или же надо говорить что-то? «Да говори же ты, не молчи, как дура, только ласково, нежно…» – это снова внутренний голос подсказывает, интуиция заработала, наверное… скорей бы Ромка вернулся.

Я посмотрела на Эжена, освободила свою руку и погладила его по горячей щеке кончиками пальцев. Он вздрогнул, а я заговорила так нежно, как только смогла:

– Глупый, глупый мальчик, любовь Богини надо заслужить, а ты не умеешь ждать, тебе нужно научиться терпению, – сказала я и почему-то вдруг вытащила гранатовую сережку из мочки уха, – вот, возьми, пусть это будет всегда с тобой. Когда я пришлю тебе вторую, ты сможешь за мной приехать, и тогда твоя мечта исполнится. А сейчас уходи и забудь о своей любви, пока ни приедет мой посланец с известием. Сейчас нам еще нельзя быть вместе.

Эжен глянул на меня с восторгом и благодарностью, взял мою сережку и прижал к губам, его глаза наполнились слезами счастья и бесконечного обожания, он прошептал что-то на незнакомом мне языке, я не поняла, но улыбнулась и кивнула головой на всякий случай, и он поклонился мне и ушел… а я начала дрожать так, что застучали зубы.

Меня затошнило и голова закружилась, и я даже не заметила, как вернулся Ромка. В обморок я не свалилась, Роман жутко перепугался и держал меня очень крепко, а я умоляла его увезти меня отсюда и побыстрей. Я так за него цеплялась, боялась остаться одна даже на секунду, что даже за моим жакетом нам пришлось идти вместе. На выходе Ромка позвонил кому-то, чтобы забрали со стоянки его машину и поставили у подъезда его дома. Ключи оставил охраннику, а мы поехали в моей машине к нему домой. Если честно, я мало соображала, куда мы едем. Я была уже не здесь.

«Я бежала к реке, скорее, только бы успеть…Ты моя… моя… моя…моя… полюби меня… меня… меня… меня… Это не он, это эхо, я не боюсь, слышишь? Кольцо надо бросить в реку. Ну скорей же… Добежала, успела, теперь сорвать кольцо с пальца, размахнуться и бросить подальше… как больно… Бросила… успела… река всхлипнула и проглотила Кольцо, спутала бесчисленными потоками злые чары, опустила на дно, но я этого не видела. Я корчилась на берегу от боли, раздирающей мое тело и душу. Мне больно… не надо… мне больно… Я очнулась на закате. Моя одежда порвана, ноги поцарапаны… У меня поцарапаны ноги? Это же невозможно… ах, нет, теперь это возможно… я смертная… я не знаю, как быть смертной и что делать… где я?»

По дороге я рассказала Ромке про Эжена и про видение, и он раз двадцать сказал «невероятно» и «этого быть не может». Я все еще тряслась от пережитого страха, и дома Ромка усадил меня в кресло и закутал теплым пушистым пледом, а сам пошел наливать мне коньяк, а себе виски, и резать лимон. Он тоже еще никак не мог оправиться после моего рассказа. Еще бы… расскажи мне кто-нибудь такое, я бы его или ее к психиатру бы записала на прием. Коньяк и виски мы с Ромкой пили стопками, не имею понятия, почему. После третьей стопки я перестала трястись и даже смогла связно рассказать все заново и в деталях. В этот раз Ромка все понял, слава Богу, в третий раз я бы уже не смогла рассказывать. Потом он начал кому-то звонить, а я начала сначала дремать, а потом и вообще уснула глубоким сном.

Мне снились странные сны, ничего подобного раньше не снилось. Я видела теплое ласковое море, жаркое солнце, скалы, странные деревья и цветы, людей, которые подползали ко мне на коленях и целовали подол моей одежды. Вот только один просто смотрел на меня и молчал, а однажды он выхватил свой короткий меч, вонзил его себе в грудь и упал, обливаясь кровью. Я кинулась ему на помощь и призвала своих служанок и лекарей. Он просил меня дать ему умереть; шептал, что любовь страшна и жестока; что он не хочет любить, но не может не любить; и что любовь приносит ему только боль и ничего, кроме боли, потому что он знает, что Богиня не может любить смертного. А я, что делала я? Я лечила его тело и вселяла надежду в его душу и говорила, что когда-нибудь может произойти чудо, ведь любовь может делать чудеса… и он мне поверил. А потом я услышала звон далекого колокола и проснулась…

Я проснулась, и мне было очень хорошо, тепло, уютно, надежно и приятно лежать в огромной постели под легким пуховым одеялом. Ой, а где это я? Я тихонько приподняла голову и огляделась. Комната была незнакома, мебель и постель тоже, но зато мне был очень даже знаком здоровый детина, на голой груди которого я уютно устроилась, обнимая его за шею. Его же рука удобно лежала на той части моего тела пониже талии, которая у меня частенько мерзла в холодную погоду; но сейчас у меня ничего не мерзло, так как теплая ладонь эту часть тела грела, как печка. Ну, Афродита, ты меня удивила, как же это ты, родимая, забралась к Ромке в постель, с перепугу, что ли? Господи… мы же приехали, когда вроде бы темнеть начинало, а сейчас солнце светит, значит я с ним ночь провела, мои, наверное, все морги и больницы обзвонили. Мы же ни с кем не прощались, когда ушли, никто не знает, где я… ой, мамочки… что же делать…