Чтение онлайн

Под окном, от арки (которую охраняли) к гауптвахте, между блоком старших офицеров справа и высокой внешней стеной слева, тянулся маленький подъездной дворик. Часовые день и ночь дежурили на переходном мостике на внешней стене над еще одной террасой внизу, раскинувшейся на расстоянии тридцати футов от верхнего края этой стены.

В подъездном дворике, примерно пятьдесят на десять ярдов, никого не видели ни наши люди на гауптвахте, ни часовые у арки. А убежал ли кто-либо вообще? Или это просто шутка?

Я приказал провести Sonderappell, чтобы выяснить, не пропал ли кто. Пока пленные строились, я расхаживал по подъездному дворику и думал. Внезапно кто-то забарабанил по внутренней стороне двери бомбоубежища, ведущего в подвал под блоком старших офицеров, и изнутри раздался чей-то голос: «Мы здесь — выпустите нас, не нужно Sonderappell». Я открыл дверь: в убежище сидели капитан авиации Паркер из Квинсленда, Австралия, и еще один офицер, оба в немецких армейских брюках.

«Что вы здесь делаете? — спросил я. — У вас нет шансов — это бомбоубежище».

«Я знаю, — ответил Паркер. — Мы думали, там будет второй выход. Два пути — правило в Германии, один и бомбоубежище, один из него. А это место какое-то неправильное. Здесь только одна дверь. Говорю вам. Это против правил».

Я рассмеялся и обыскал их, но ничего не нашел. В убежище я отыскал отвертку и небольшую кучку золы, скорее всего, бумажные деньги и пропуска, которые они сожгли, обнаружив, что отсюда не было иного выхода, кроме как через дверь, в которую они вошли. Должно быть, воспользовавшись тем, что часовой на воротах на секунду отвлекся, и положившись на удачу относительно того, куда смотрели караульные из окна гауптвахты, они спустились из окна по веревке, открыли дверь и попали в подвал. Легкий угол в здании блока старших офицеров скрыл их от наблюдения с гауптвахты, зато с арки они были как на ладони. Должно быть, стоявшего там часового кто-то отвлек.

Назад в лагерь я отпустил только Паркера; личность его компаньона вызывала у меня определенные подозрения. Он сказал, что был лейтенантом Бартлеттом. Я в этом сомневался и, послав за его удостоверением личности, расспросил его обо всех указанных на нем личных подробностях. Хотя он и назвал их все правильно, его лицо не очень соответствовало изображению на фотографии. Я поместил его в одну из камер арки.

Подозрения меня не покидали, и я послал полицейский отряд найти настоящего лейтенанта Бартлетта. Они вернулись с офицером, которого, по их утверждению, знали как Бартлетта. Но он заявил, что его звали Кэмп. Этот второй офицер Кэмп намного больше походил на Бартлетта на фотографии, чем мнимый Бартлетт, стоявший сейчас передо мной.

Переведя взгляд с одного на другого, а потом опять на фотографию, я снова отправил полицейский отряд в лагерь — на этот раз с приказом разыскать офицера, которого они знали как Кэмпа. Они вернулись с Кэмпом, и я тут же спросил его: «Кто вы?» — «Кэмп», — ответил тот.

В этот момент первый Кэмп (которого привели как Бартлетта) обратился ко второму Кэмпу: «Разве тебя не предупредили?»

Я уже было начал путаться во всех этих личностях и офицерах, но тут мне все стало ясно. Третий человек был настоящим Кэмпом, а второй — настоящим Бартлеттом. Вопрос заключался в том, кем являлся первый заключенный, тот, которого я поймал вместе с Паркером. Бартлетт содержался под арестом недавно. Унтер-офицер, отвечающий за камеры, поклялся, что человек, утверждающий, будто его зовут Бартлетт, не был Бартлеттом, который сидел в камере. Я приказал ему просмотреть список имен в книге арестов и постараться припомнить лицо каждого из заключенных. Дойдя до лейтенанта Майкла Харви, отбывавшего свой срок двенадцать месяцев назад, он остановился. «Человек перед вами, — сказал он, — не Бартлетт, а Харви».

Все документы и сведения о лейтенанте Майкле Харви, RN, и капитане авиации Джеке Бесте, RAF, отправились в ОКВ в Берлин в апреле 1943 года, в их картотеку «успешно бежавших». В прошлом году в мае британцы проинформировали нас, что эти двое бежали в Швейцарию. Мы решили, что они, переодевшись в немцев, выбрались из замка через ворота в парк. Тогда наш унтер-офицер Beau Max поймал двух других офицеров, пытавшихся проделать тот же трюк.

У меня осталась лишняя копия их фотографий. Я достал фотографию Майкла Харви и, идя назад к арке, вдруг подумал: а не могло ли быть так, что на протяжении последних двенадцати месяцев Харви прятался где-то на территории лагеря? Подобная мысль привела меня в замешательство. Чем быстрее я решу этот вопрос, тем лучше.

«Доброе утро, мистер Харви», — сказал я. «Меня зовут Бартлетт», — ответил он. «Послушайте, — сказал я. — Через три дня бумаги лейтенанта Майкла Харви вернутся из ОКВ. Если ваши отпечатки пальцев совпадут с отпечатками на документах Харви, в вашей личности не останется сомнений».

И он сдался, признавшись, что был лейтенантом Майклом Харви — офицером, предположительно бежавшим из Кольдица почти двенадцатью месяцами ранее!

Идем дальше. Где же тогда находился Бест, тоже «бежавший» в то время? Показав фотографию Беста, я снова послал полицейский отряд во двор. «Приведите мне этого офицера, — сказал я. — Отправляйтесь в лагерь часов в пять, когда все тихо и они все пьют чай. Тогда вы его найдете». Двое из них вошли на двор, и вот он, легок на помине — стоит, прислонившись к стене. «Пойдемте с нами, лейтенант Бест, — объявили они. — Игра окончена».

Эти два офицера не находились в лагере лишь одну неделю за все двенадцать месяцев. Сначала они скрывались в каком-то потайном укрытии, которое нам так и не довелось обнаружить; потом, когда мы выбросили их из головы как «убежавших», они перебрались в помещения и жили в них более или менее привольно. При необходимости они заполняли собой пустые места сбежавших офицеров на построениях, как в случае с лейтенантом Дэвис-Скурфилдом тремя месяцами ранее, что я понял только сейчас. Оставшееся время они жили нормальной жизнью в лагере, за исключением того, что не являлись на построения.

Голландцы строились при помощи «манекенов» Макса и Морица. Британцы обошлись Харви и Бестом — «привидениями». Бест действительно бежал с Синклером через террасу на западной стороне в январе и по поимке назвался лейтенантом Барнсом. Под этим именем он отбыл двадцать один день заключения в камерах, но по-прежнему не был узнан. Все, что сделал настоящий Барнс, — так это отсутствовал в качестве временного привидения на месте Беста, вместе с Харви.

Это была адская история — и я дал себе волю (не без некоторого восхищения самим собой, признаю) в своем донесении, вновь направленном прямо в Берлин. В Дрезден ушла только его копия. Но настоящий ад начался тогда, когда в ОКВ мне просто не поверили! Они решили, что эти двое покинули лагерь 5 апреля 1943 года, но после вернулись по собственному усмотрению. Они даже послали офицера сыскной полиции в замок на расследование.

Наш комендант счел это очень плохой идеей. «Это что, чертов отель, — бушевал он, — где люди входят и выходят, когда им вздумается? Не верю, чтобы хоть один военнопленный захотел бы сюда вернуться, выбравшись на свободу. Кроме того, ручаюсь, попасть сюда почти так же трудно, как и выбраться».

Детектив искренне согласился с истинными фактами, и первые письма этих двух офицеров домой только подтвердили нашу первую версию. Это были первые письма, которые они написали своим близким больше чем за год. В них говорилось, что невозможность общения с домом была самой худшей пыткой во всем приключении.

31 октября партия в очередной раз провела в городе демонстрацию. Во время прохождения парада через мост у окон западной стороны замка столпились пленные. По сигналу долина огласилась радушными восклицаниями, а духовые инструменты отозвались победным, приветственным аккордом. Шум донесся даже до дома крайслейтера. На этот раз его жена позвонила и пожаловалась. Мы расставили караул на террасе внизу и приказали отойти от окон или…

Пленные отошли.

Той же зимой наш лагерь посетили представители всевозможных высших инстанций. Одно время казалось довольно вероятным, что замок будет полностью покинут, как абсолютно неподходящее место для этого типа особого лагеря и особых заключенных. Но в конце концов мы все остались на своих местах. Комендант получил подтверждение своего права усилить дисциплину всеми возможными способами, а позже заручился личной рекомендацией в этой связи генерала фон Кейтеля.