Чтение онлайн

Уютный зал ресторана встретил их приглушенным светом, тихой музыкой и бесшумно снующими между столиками официантами. Оставив вещи в гардеробе, они прошли в зал и сели за предложенный им столик, с которого сразу же убрали табличку, на которой было написано «заказ на 18–30».

— Что будем есть? — спросила Маша.

— На твой вкус.

— Раз так, тогда, — и она, отыскав глазами официанта, поманила его рукой. Тот подошел и, предложив меню, сказал, что подойдет, как только они решат, что заказывать.

— Нет, нет, — сказала Маша, — можете принять заказ прямо сейчас, — и она продиктовала официанту список блюд.

Они сидели в ожидании, когда принесут заказанные блюда, и молча смотрели друг на друга, каждый, думая о своем. Они не начинали разговор, поскольку рядом с ними, то и дело возникал официант, который то расставлял какие-то сервировочные приборы, потом, принес тарелку с хлебом, рюмки, салфетки. Наконец перед ними поставили большие тарелки с аппетитно пахнущим мясом с гарниром и графин с коньком, после чего, пожелав приятного аппетита, удалился.

Анатолий, вызвавшийся сам налить коньяк в рюмки, наполнил их наполовину живительной жидкостью, которая в свете лампы, стоящей посреди стола, отражалась в хрустальных фужерах и переливалась огнями. Подняв бокал, он произнес:

— За нас, за любовь и удачу, которая нам сопутствует в этой жизни.

Маша посмотрела влюбленными глазами на Анатолия и молча, чокнувшись бокалом, пригубила коньяк.

— Ты так и не ответил, чем вызвано твоё столь радостное настроение? — спросила она, и отрезав тонкий кусочек мяса, положила его в рот.

— Ты все же заметила, хотя я старался изо всех сил. Однако ты права, сегодня особенный день.

— И чем же он особенный? — спросила Маша, и вся внутренне напряглась, ожидая, что сейчас Анатолий, наконец, признается ей в любви, и она скажет ему, что разводится и скоро будет свободна и готова соединить с ним свою судьбу.

— Меня отправляют на дипломатическую работу в Бельгию.

— Тебя?

— Меня. Я узнал об этом буквально два часа назад, — не скрывая радости, произнес Анатолий.

— И когда ты уезжаешь? — неожиданно изменившимся голосом, произнесла Маша.

— Точно не знаю, но, по всей видимости, недели через три, максимум месяц.

— Значит, — она положила вилку рядом и посмотрела на Анатолия, который с аппетитом ел мясо, — мы снова расстанемся на…

— Да, но ты ведь скоро тоже уедешь к мужу? — перебил он её.

— Возможно, но это ничего не меняет, точнее нет, меняет в наших отношениях, — она запуталась, не зная, что сказать.

— Постой, ты о чем? — он вдруг посмотрел на неё удивленным взглядом, — Зачем нам портить жизнь друг другу. Разбивать твою семью, начинать мою жизнь в наспех сколоченном доме, когда я еще не встал на ноги, не оседлал, так сказать, окончательно свою удачу.

Маша смотрела на Анатолия и все больше и больше осознавала, как тает, исчезает перед ней этот иллюзорный образ человека, который она сама когда-то нарисовала перед своим мысленным взором. Не было больше этих красивых глаз, этого милого, любимого лица, этого приятного, нежного голоса. Перед ней сидел человек, который достиг своей цели и совсем не любит её. Нет, возможно, он любил её, но совсем не так, как она. Он готов был, возможно, и дальше встречаться, вплоть до самого отъезда и потом, в дальнейшем, по приезде в Москву, но не более. Никогда, он не скажет ей: — милая, родная Машенька, я жить не могу без тебя. Думы и мысли мои все эти годы были только о тебе. Я проклинал тот день, когда сказал тебе, что ухожу, что жизнь и помыслы все эти годы были только в одном, вернуть тебя и сказать только два слова, прости, и будь моей.

Но ничего этого он не сказал, Он снова, как тогда, сказал, что они не могут быть вместе, потому… Впрочем, какое это имело значение, почему они не могли быть вместе. Она глядела на него. Он осторожно отрезал мясо, изящно держа, как и полагается вилку в левой, а нож в правой руке, а перед тем, как положить в рот очередной кусок, что-то рассказывал ей и улыбался, но она ничего этого не слышала. Все расплывалось перед ней как в тумане.

Жизнь, как три года назад снова остановила свой бег и на секунду замерла. Она посмотрела по сторонам, и ей показалось, что присутствующие в зале, замерли, отложили в сторону ножи, вилки и бокалы с вином и смотрят и слушают её, смеются и одновременно плачут вместе с ней над её горем. И все это было словно в замедленном кино, когда пленку прокручивают с меньшей скоростью, и ты можешь видеть, как изменяется мимика лица человека, как падает капля вина из бокала на белоснежную скатерть стола.

Она сидела и не могла что-либо произнести. Её словно всю парализовало. Ей казалось, что мир перевернулся, что такое не бывает, такого не может быть дважды. Но оно произошло здесь и сейчас.

Она с трудом, чтобы не зарыдать, произнесла:

— Наверно ты прав, как всегда.

Он снова налил коньяк и, подняв рюмку, сказал:

— Может быть, выпьем за моё назначение?

— Конечно, я рада за тебя. Ты заслужил этого как никто. Своим трудом, своей энергией, своим… — она не договорила, чокнулась и выпила коньяк до дна. Поставив рюмку на стол, она открыла сумочку, чтобы достать из неё носовой платок, потом неожиданно достала кошелек, вынула из него сто долларов и, положив на стол, тихо произнесла:

— Расплатись, пожалуйста, мне надо ехать. Я забыла тебе сказать, что у меня сегодня самолет, — и, не дожидаясь ответа, бросилась прочь.

Полгода спустя.

По прошествии трех месяцев, которые отделяли её от того дня, когда она окончательно поняла, что все эти годы, попусту жила в плену иллюзий и Анатолий никогда не любил её, она получила официальный развод от Василиса. Всё это время было для неё одним нескончаемым ожиданием, когда это произойдет. Она не пыталась просить прощения, клясться, что совершенный ею поступок, был полным безрассудством, что она любит Василиса. Ничего этого не было. Она понимала, что по-настоящему, она никогда не любила его. Да ей было с ним хорошо, спокойно. Он был добр к ней и внимателен. И год, проведенный в Афинах, были самыми спокойными и беззаботными в её жизни. Но не было одного. Любви. Большой, настоящей, окрыляющей любви, которая захлестывает человека через край. Заставляет делать глупости и безрассудные поступки. Всепоглощающая любовь, к мужчине, мысли о котором, заставляют не спать ночами, звонить и думать двадцать четыре часа в сутки. Изменять своим привычкам, делать не то что надо, а то, что нужно, чтобы добиться его взгляда, слова, жеста.

Таким была любовь Маши к Анатолию. Она длилась до того момента, когда она услышала вместо слов признания в любви, банальную новость о назначении по службе. И в этот миг его образ высветился, словно всё это время был в тени, и всё стало ясно и четко, встало на свои места. Уже позже, она не раз сидела за столом в кабинете отца и, смеясь над собой, удивлялась, как могла она все эти годы не видеть очевидного. Как права была мать и Зоя, когда говорили ей еще тогда, в студенческие годы, что он никогда не сделает ей предложение руки и сердца, но она вопреки всему верила, что это не так. Верила, потому что любила. Даже когда вышла замуж, она продолжала верить, что Анатолий, когда узнает, что она вышла замуж, начнет ревновать её и поймет, наконец, кого он потерял, начнет умолять её вернуться и она, конечно же, бросит все и побежит к нему. Впрочем, она так и поступила, не дожидаясь, когда он скажет ей эти слова. Настолько глубока была её любовь и вера, что так и произойдет.

Но вышло совсем иначе. Мир снова подставил ей подножку, и она поняла, что в жизни есть место радости и горю. И чего больше в нем, не знает никто. Сейчас, было больше горя. Она потеряла того, кого любила и одновременно, того, кто её любил.

Василис, как и обещал, положил после развода в банк на её счет деньги, и она могла некоторое время не думать о том, как ей жить дальше. В последний вечер, перед отъездом на родину, он зашел к ней проститься. Как всегда сдержанный, но уверенный в себе, каким он был, когда они только познакомились, он стоял в коридоре, держа в руках плащ. На дворе была весна, но тепла еще не было. Он забыл зонт, и потому с плаща стекали струйки воды. Она стояла в глубине коридора, боясь подойти, словно нашкодившая девчонка, ждущая взбучку от матери. В домашнем халате, она стояла, потупя взор и смотрела, как растекается лужицей вода на полу, и не знала что сказать. Он тоже молчал, потом заметил, что под ногами собралась целая лужа, и произнес: