Колесо Фортуны
Шрифт:
А что - немедля? Кому сказать, кому поручить? Орловым нельзя: чем-то они обязаны этому проходимцу, да Григорий неведомо и где... А вдруг!.. Вдруг он Григория сам и погубил, а для отвода глаз явился, чтобы рассказать сказку о каком-то нападении? Боже, как может быть коварна человеческая натура!.. Нет, его нужно немедленно догнать, схватить и до всего допытаться!.. Кому же? Панину? Вельможный чистоплюй, сочинитель вздорных прожектов, бумажная душа... Разумовскому? Лукав и ленив. Князю Волконскому? Непроходимый болван - пока он что-то сообразит, того и след простынет... Барон Корф - шумная балаболка... А даже если бы кто-то из них годился - им нужно объяснить, значит, рассказать о том, как какой-то проходимец оскорблял, унижал императрицу. Немыслимо! Невозможно никому рассказать о том, что произошло, тот мерзавец прекрасно это понимал и даже бравировал...
Императрица с ужасом поняла, что, в сущности, ей не на кого опереться, она беззащитна. Верный Шкурин позволил себя чем-то отравить... А знать? Придворные болтуны, не способные действовать... Нужны не знатные бездельники, а пусть никому не известные, но готовые на все, безгранично преданные люди, которым не нужно ничего объяснять, достаточно приказать, чтобы они слепо повиновались. Только где их взять?.. А ведь были! Пустоголовому Петру они были не нужны - разогнал... Всего за полгода сколько вреда нанес державе и трону проклятый голштинский выродок!
Сменился караул во дворце, наступило утро, и беспробудно спавший Шкурин вдруг потянулся, застонал от боли и открыл глаза.
– Батюшки!
– спохватился он.
– Кажись, задремал?
– Задремал? Да ты дрых всю ночь!
– сказала Шарогородская.
– Теперь не знай, что и будет! Матушка-государыня просто ужас до чего осерчала!
– Господи! Как же это? Что ж ты меня не разбудила?
– ужаснулся Шкурин.
– Добудишься, когда ты - как полено.
– Пропал... Совсем пропал!
– прошептал побелевший Шкурин.
Из кабинета донесся звон колокольчика. Шарогородская скользнула в кабинет и тотчас вернулась.
– Иди на расправу...
Крестясь и прихрамывая, Шкурин пошел в кабинет.
Стоявшая у окна императрица обернулась. После бессонной ночи лицо ее пожелтело, под глазами были круги.
– Ну, скотьина...
– процедила она сквозь зубы.
– Что скажешь?
Шкурин грохнулся на колени.
– Прости, матушка-государыня! Сам не знаю... Не иначе, как сомлел с устатку...
– Сомлел?
Она подошла к нему, наотмашь ударила по щеке, по другой.
– Бей, матушка-государыня, бей, только смени гнев на милость! Сам не знаю, как это случилось.
– Ты напился, как последний свинья!
– Матушка! Да я в рот этого зелья не беру!.. Разве бы я посмел?
– А что тебе дал выпить этот граф?
Руки Шкурина опали.
– Какой граф, ваше величество?
– Которого ты ночью привел ко мне, сказал, что он от Орлова...
Глаза Шкурина округлились от удивления и страха.
– Помилосердствуй, матушка-государыня, я никого не приводил... Не было никакого графа, ваше величество!
Екатерина отшатнулась.
– Ты еще хочешь лгать в свой оправданий?
– Матушка-государыня, как бы я посмел?! Может, на меня затмение какое нашло?.. Может, разумом помутился, только... Вот хоть руку на отсечение!
– - Плохой слуга отрубывают голова, а не рук!
По лицу Шкурина побежали слезы, он стукнулся лбом об пол, распластался, как перед иконой.
– Помилосердствуй, матушка-государыня! Хоть ради прежней службы помилуй... Я всю жизнь верой и правдой...
– Прошлый заслуг есть прошлый заслуг. Мне сейчас нужны верный слуга больше, чем прошлый...
– Казни, как пожелаешь, матушка, только не лишай своей милости...
– Я не буду тебя казнить, я буду делать тебе последний проверка. Мне спешно нужен человек. Очень верны, очень преданы человек для особый поручений... Не из гвардии, не из придворных. Если ты найдешь такой человек, я подумаю про твоя судьба...
Часа через три Шкурин опасливо постучал в кабинет.
Императрица была уже одета для малого приема, но утренний прием сегодня был отменен, Екатерина сидела над бумагами одна.
– Привел, ваше величество.
Екатерина кивнула. Шкурин втолкнул в кабинет старательно, но дурно одетого чиновника и закрыл за собой дверь. Чиновник неловко согнулся в поясном поклоне, потом выпрямился, но не до конца, а так и остался полусогнутым.
– Кто ты есть?
– спросила Екатерина.
– Зряхов, ваше величество.
Он был бесцветен, как моль, и голос у него был тоже бесцветным, даже как бы тухлым.
– Что значит Зрьяхов?
– Фамилие мое такое - Зряхов, ваше величество.
– Дворянин?
– Никак нет, ваше величество, солдатский сын.
– Почему ты есть согнутый? Ты больной?
– Никак нет, ваше величество. Это от нашего ничтожества и счастья лицезреть ваше императорское величество.
– Ты чиновник? Где служил?
– Состоял подканцеляристом в Тайной розыскных дел канцелярии.
– А теперь где?
– По упразднении Тайной канцелярии оставлен при сохранении в секретности бумаг и архива оной бывой канцелярии.
– Ты умеешь держать язык за зубы?
– Как же-с, ваше величество! Этому мы обучены, ваше величество. Двенадцать годов безупречной службы в Тайной канцелярии!
– Когда человек не умеет держать язык за зубы, он может совсем терять свой язык. Ты меня понимаешь? Но я умею награждать верный слуга. Хороший награда бывает за хороший служба. Я хочу давать тебе особый поручений...
– Живота не пожалею, ваше величество!
– Я сейчас пишу записка к командир Невский полка.
Когда он будет прочитал, отдай записка Шкурин - он поедет с тобой. Деньги на прогоны и прочее тебе тоже передаст Шкурин. Подойди ближе, Зрьяхов...
5
Зряхов боялся людей. Он не был трусом в обиходном смысле слова и в критические минуты, какие бывают в жизни каждого человека, обнаруживал если не храбрость, то достаточную решительность. И между тем страх не покидал его ни на минуту. Страх не перед физическим насилием, хотя в пору детства и отрочества частенько случалось ему отведать "березовой каши", а затрещинам и подзатыльникам счету не велось. От младых ногтей душа его была уязвлена собственным ничтожеством. Отца, солдата астраханского полка, Зряхов не знал, ибо родитель при невыясненных обстоятельствах погиб где-то на Оренбургской линии. Никакого вспомоществования вдове с мальцом выдано не было, и она, сколько помнил Зряхов, все время для прокорма состояла где-нибудь в услужении.