Чтение онлайн

— Дома у меня хорошая седельная кожа, — сказал дядя. — Сделаю тебе ножны, приходи как-нибудь. Мальчик, — вдруг восхищенно сказал он, — глянь-ка, что Элвис-то выделывает.

Там, у костра, Элвис Медвежья Лапа то склонялся до земли, то взмывал вверх, его тело раскачивалось из стороны в сторону. В лице у него было что-то странное, как мне показалось, или, может, это была просто игра огненных бликов. Он выкрикивал фразу, а другие мужчины откликались: «Ха-на-ви-йе, ха-на-ви-йе». И « шака-шака-шака» черепашьих панцирей.

Следующие несколько дней прошли в обычном вихре празднований, танцев, песен и спорта, спорта, спорта: все, что требуется двенадцатилетнему пареньку, чтобы захотеть оказаться после смерти в таком месте, где все это происходит постоянно.

Я ходил на все мероприятия, какие мог посетить, и с дедом, и без деда, поскольку тот был часто занят изготовлением сильнодействующих снадобий, необходимых для приближающейся Игры. Я играл в палку-мяч с другими мальчишками чероки и даже забил несколько мячей, хотя в конце чоктау нас разбили. Я видел, как дядя Кеннеди победил в стрельбе из ружей, а затем проиграл все, что выиграл, на скачках, в которых участвовали наездники семинолов и кикапу. Ходил я и на стрельбу из луков — на следующий год я собирался принять в ней участие, но и теперь был уже достаточно большой, чтобы сделать хороший выстрел, — и на метание томагавков, и на метание подков, и на соревнование по ловле диких коров, и даже на гонки каноэ вниз по реке. Видел и велосипедную гонку, в тот год она была последней: стало невозможно отыскивать детали этих старых машин, чтобы поддерживать их на ходу, к тому же шины из кожаных веревок часто слетали на поворотах, вызывая массовые падения. Как Звали того мальчика из племени вичита, который выиграл в тот год? Не помню.

И каждый вечер Элвис Медвежья Лапа пел и танцевал у костра, все время с одним и тем же напряженным выражением лица. Дядя Кеннеди говорил, что он выглядит так, будто ждет, что на него вот-вот должна снизойти какая-то благодать.

В ночь накануне дня Игры танца, естественно, не было; большинство ведущих в танце и других важных персон проводили вечер, принимая снадобья, окуривая себя благовониями и совершая другие очистительные ритуалы, одним словом, готовясь к участию в Игре.

В их число входил и дед Девять Убийц, которому предстояло проделать нечто столь секретное и опасное, что я даже не был допущен в хижину. Я лишь помог ему разложить инструменты, убедился, что в очаге достаточно дров, и смотался, не дожидаясь, чтобы меня попросили об этом дважды.

Я этих приготовлений до смерти не любил. И до сих пор не люблю.

Предполагалось, что я проведу ту ночь в хижине родителей, но туда мне на самом деле идти не хотелось. Как-то у меня с ними не ладилось; наверное, потому-то они и отослали меня жить со стариком.

Некоторое время я стоял, размышляя об этом, а затем повернулся в другую сторону и побрел прочь от города, через залитые лунным светом поля, на отдаленный бум-бумравнинного барабана. Некоторые из наших западных гостей устроили в тот вечер один из своих танцев «паувау». Не то чтобы я с ума сходил от этих дурацких завываний, которые Равнинный Народ называет пением, но мне уж совсем не улыбалось отвечать весь вечер на расспросы о здоровье старика и выслушивать сетования на то, что я так редко их навещаю, и истории о необыкновенных способностях моих младших братцев.

Я довольно долго проторчал на площадке «паувау», получив больше удовольствия, чем ожидал, — что ни говори, а у этой кайовской музыки хороший ритм, под него приятно танцевать, — и потусовался с некоторыми из приятелей, которые так же, как и я, смылись из дому. Около полуночи я познакомился с девочкой из племени крик, которую звали Хилари Визгливая Сова, и, навешав ей лапши на уши, уговорил ее прогуляться со мной в лес. Где, кстати, ничего особенного не произошло, однако мы зашли достаточно далеко, чтобы выяснить кое-какие обстоятельства, над которыми я потом долго ломал голову.

Было уже совсем поздно, может быть, середина ночи, когда я наконец покинул территорию «паувау» и направился к городу. Луна почти зашла, но звезды были достаточно большие и светлые, и я без труда нашел дорогу через темные поля. Сам город был невидим на фоне леса, но изрядное количество костров обозначали его местонахождение.

Я срезал путь через небольшую рощицу и очутился возле площадки для Игры. По этой причине — а вовсе не потому, что спешил к родителям, — я немного изменил курс и прошелся вдоль ее южной границы. Мне еще не доводилось видеть площадку в ночь накануне Игры, где все лежало наготове, но вокруг не было ни души. Зрелище было интересное, но немного жутковатое.

Длинный стол и скамейки слабо светились в звездном свете, за многие годы их древесина была отчищена до белизны поколениями женщин и фургонами зольного мыла. Все было готово как для игроков, так и для церемонии, которая должна была состояться на специально подготовленной платформе в западной части площадки. В конце дня здесь все окурили и очистили специальными ритуалами, на которые допускались только главные знахари двенадцати племен-участников, а затем закрыли полотнами белой ткани, за которую на любой ярмарке в Оклахоме отдали бы целое стадо лошадей.

Все уже разошлись по домам, за исключением двух охранников, которые должны были сторожить, не смыкая глаз. Я удивился, почему они меня не прогнали. Должно быть, сидели где-нибудь поблизости и курили, а то и спали.

При этой мысли я почувствовал праведный гнев двенадцати летнего. Не то чтобы действительно была серьезная опасность вторжения, не говоря уже о ворах, — даже воины осаге не осмелились бы пересечь священную черту, — но все же, когда тебе доверена честь стоять на часах у площадки, в ночь накануне Игры…

И тут я увидел Элвиса Медвежью Лапу, выходившего из леса.

Я не сразу узнал его: до него было пол полета стрелы и он казался призраком. В какой-то момент я подумал, что это один из стражей, но потом свет звезд упал ему на лицо, и я узнал его. Сам не зная почему, я шагнул назад, в глубокую тень деревьев, и притаился.

Он двигался быстро, почти бежал, пригибаясь, словно танцуя медвежий танец. Без малейшего колебания он перешагнул известковую священную черту и нырнул в проход между ближайшими рядами игральных столов. Святотатство было столь чудовищным, что у меня перехватило дыхание, а зрение затуманилось. Когда же я вновь смог дышать и смотреть, Элвис Медвежья Лапа исчез.

Не знаю, почему я не позвал охранников; эта мысль даже не пришла мне в голову. Вместо этого я стоял как вкопанный довольно долгое время, вглядываясь в ряды столов и окружающее меня поле и пытаясь понять, куда он девался и что задумал.

Я уже почти решил, что потерял его из виду, что он покинул площадку так же подло, как и пробрался на нее, но тут я наконец догадался заглянуть под игральный стол чероки, в середине переднего ряда прямо перед платформой. Я подоспел как раз вовремя, чтобы засечь, как он выскакивает.