Чтение онлайн

Капала вода из колонки, шелестели деревья листвою, где-то выла, должно быть, собака, Дмитрий Константинович стоял и слушал.

Появилась луна и тут же скрылась. «Луна — красавица ночная, — вспомнилось из далекого детства, — луна — красавица небес, кусты руками раздвигая, разбойник крался через лес». Очень странная, грустная песня, они пели ее на заднем дворе, когда он учился в третьем классе. Этот задний двор был пятым по счету в сложной системе проходных дворов; кирпичной стеной он упирался в здание ведомственной больницы; здесь, на развалинах бывшего бомбоубежища, братья Занозы и маленький Черенков искали «фигню» и играли в ножички.

«Вдруг колокольчик однозвучный вдали негромко прозвучал, разбойник вышел на дорогу, в руке он острый нож держал».

Дмитрий Константинович поежился. Ему показалось, что кто-то за ним наблюдает.

— Кто это? — спросил Черенков.

Никто не ответил.

Дмитрий Константинович взялся рукой за рубильник и потянул на себя, все светильники разом вспыхнули. Обернувшись назад, Дмитрий Константинович закричал от неожиданности: прямо на него из кустов сирени выходила голая женщина.

7

Однако он быстро совладал с собою. Женщина была не голая, а в купальнике, к тому же она не шла, а стояла на месте, слегка отставив назад ногу; рук у нее вообще не было, и было неясно, какая дьявольская сила удерживает торчащее из пьедестала весло. Дмитрий Константинович с брезгливой сосредоточенностью рассматривал статую. «Жуть, жуть, жуть», — повторял вслух Черенков. Наконец он оторвал свой взор от фигуры и, обратив его в глубь охраняемой территории, подумал, что спит. Всюду стояли они, аляповатые существа обоих полов, — с веслами, отбойными молотками, пионерскими горнами…

Прислонившись к забору боком, еле держалась на трех ногах уродливая корова, — вместо четвертой ноги торчал металлический прут. Рядом с ней, кто на животе, кто на спине, распластались дебелые футболисты; сверху их придавила аттическая колонна, перепиленная пополам. Головастые бюсты прятались в лопухах. Расчлененный мужчина, сложенный в кучку, индевел под осиной. Мальчик в трусах до колен держал в руке модель самолета; он был непомерно огромен, широкоплеч, — против него убогим карликом смотрелся стрелок из винтовки.

Стараясь ступать бесшумно, затаив дыхание, Дмитрий Константинович обходил паноптикум. «Жуть, жуть», — говорил он, и было действительно жутко. В самом дальнем, плохо освещенном углу он разглядел двух сельскохозяйственных тружениц, — одна, что стояла с граблями, казалась просто несчастной, но другая, с косою в руках, напоминала Смерть.

Черенков побежал обратно.

8

Возвратясь назад, он счел благоразумным закрыться на крюк. Разумеется, Дмитрий Константинович был далек от мысли ожидать гостей в образе гипсовых нелюдей, и все же он струсил. Вместе с испугом он испытал чувство недоумения. Да что же это такое? Да зачем же это все нужно? Да какого черта? Полноте, полноте, Дмитрий Константинович, спокойнее. Но чем более успокаивал себя Черенков, тем более нелепым представлялось ему свое пребывание на объекте.

Дмитрий Константинович достал бутерброд, любовно приготовленный супругой, налил из термоса чаю. Заморив червячка, он снова сел за работу, — прежнего вдохновения и след простыл, ничего дельного на ум не шло, а лезла в голову всякая глупость. Представлялось, например, как эти, из гипса, блуждают себе по участку, а то еще лучше — затевают беседы друг с другом, жалуются на аляповатость, ущербность, никчемность, спрашивают: «Кто это там сидит в сторожке? Чего ему от нас надо?»

И тут он увидел инструкцию. На ней стоял чайник.

9

«Каждый заступающий на дежурство, — говорилось в инструкции, — строго обязан:

— бдительно охранять и не оставлять вверенный ему объект, хотя бы жизни его угрожала опасность;

— тушить пожар имеющимися средствами пожаротушения (огнетушитель, песок, вода), при этом не ослаблять наблюдения за постом.

Запрещается заходить в караульное помещение, кроме случаев: а) звонить по телефону вышестоящему начальству, б) для приема пищи в установленное время…»

Черенков улыбнулся простоте указаний. Разница между долженствующим и существующим положением дел показалась ему курьезной. Документ составлен был не по-научному, основные принципы инструктологии попросту игнорировались. «Вот тебе и культура», — подумал Дмитрий Константинович.

«Правила применения оружия». Улыбка сошла с лица Черенкова. В случае вооруженного нападения на объект или караульное помещение в условиях невозможности предупредить акт нападения и задержать преступника Дмитрий Константинович должен был применить оружие. Способ применения оружия — выстрел, штык или приклад — в каждом отдельном случае следовало выбирать самостоятельно; при этом категорически запрещалось применять оружие в отношении детей, подростков, каких бы то ни было лиц, имеющих при себе детей, а также против беременных женщин, участвующих в нападении.

Черенков отложил инструкцию. Что за морок?

Каких женщин? Какое оружие?

Кто-то вздохнул снаружи — тяжело, громко, отчетливо.

10

Лучший способ побороть страх — убедиться в нелепости его причины.

К чести Дмитрия Константиновича, он снова обнаружил в себе силы выйти из убежища.

Вопреки ожиданию сделалось еще страшнее. Прежде всего, Дмитрий Константинович рассмотрел на лице безрукой обладательницы весла отвратительнейшую гримасу (давеча он не заметил такую): женщина как будто силилась улыбнуться, но не умела этого сделать. Карликовый стрелок, казалось ему, повернулся чуть влево, а широкоплечий пионер — вправо. Бюсты в лопухах тоже смотрелись как-то иначе, и все они, бюсты, глядели на Черенкова. Оттого что светильники покачивались из стороны в сторону, на лицах гипсовых фигур происходила игра светотени, — казалось, они оживают. И тут, к своему великому ужасу, Дмитрий Константинович понял вдруг, что никакие доводы рассудка не убедят его в том, что статуи не шевелятся, что никто не стоит сейчас в темноте за спиной и не переминается с ноги на ногу, — он явственно слышал, как скрипит галька…

И снова очутился в сторожке. Сомнений быть не могло: шаги приближались. Кто-то стоял на крыльце, кто-то дергал за ручку двери.

— Кто здесь? Кто?

— Это я, проверяющий.

11

Входящий в комнату был сама суровость… «Боже», — онемел Дмитрий Константинович. А тот ему грозно:

— Ага.

У Дмитрия Константиновича перехватило дыхание.

— Ну ладно, ладно, — сказал проверяющий, отстраняя Черенкова от двери. — Ты это брось, не дури. Ты никак меня испугался? Брось, брось, я не лютый зверь, знать, не кусаюсь. — Он сел на диван. — Ы-ых! Меня все боятся, как дети малые, ей-богу! А чего боятся, сами не знают. Дураки. Верно я говорю?

Черенков не знал, что ответить.

— Кто живет правильно, — сказал проверяющий, — тому никакой проверяющий не страшен. Ты кто? Фролов?

— Фролов, — соврал Черенков, как учили.

— Ты сядь, Фролов, сядь, — разрешил проверяющий и, будто вспомнив о чем-то, глубоко вздохнул, как вздыхают иногда перед началом трудного разговора.

Был проверяющий высок, сутул, густобров, сед, в штанах на манер галифе, в сапогах и ватнике. Вздыхал хрипло.

— Не стой, не стой. Не люблю этого. — Проверяющий похлопал себя по колену. — В ногах правды нет. Нет, понимаешь ли, правды. А? (Черенков опустился на стул.) Я тебе что говорю? Бывало, прошагаешь всю смену — и ничего, к утру свеж как огурчик, хоть вприсядку пляши, хоть козлом прыгай… А теперь, брат, стар я стал, устаю от ходьбы, вон ведь как притомился. Тебя, говоришь, Фролов зовут?