Чтение онлайн

— Да помогите же, да разнимите, убьют ведь до смерти ни за что! — в отчаянии голосила Живуля. — Да что же это делается! Ой, Мати-Макоше!

Не понимая, кого же убьют, но жалея живую душу, мужики принялись-таки разнимать разгоряченных парней, но без особого усердия — никому не хотелось быть битым в чужой драке.

— Эй, сынове мои, стойте-ка! — послышался вдруг негромкий ровный голос, и разом замерли поднятые кулаки. Этот голос проникал даже в заложенные злобой уши и усмирял горячечный задор драки. — Не годится так-то да по живому!

К колодцу подходил Обережа, опираясь на свой высокий посох с медвежьей головой. Увидев его, парни опомнились и разбрелись в стороны, утирая рукавами мокрые и окровавленные лица, — в общей свалке они побили и друг друга.

— Что вы за ворога сыскали? — спросил волхв, подходя ближе. — Али мало вам печенегов?

— Печенег и есть, — хмуро пробормотал Громча, не поднимая глаз на волхва. Теперь он мог бы счесть себя победителем, но ему почему-то было так же стыдно, как после драки с Зимником.

На земле перед колодцем остались лежать Галченя и Мышан, которому досталось и вовсе ни за что. Увидев их, Обережа осуждающе покачал головой.

— Ой, злое дело вы сотворили! Теперь его убьете, он и на том свете холопом будет, а ему и здесь несладко живется. Ох, ох! — Волхв огляделся и сильнее закачал головой. — Ох, сколько зла вокруг колодца, Кладезя Воды Живой, порассыпали! Так враз и не подберешь! Просите прощения у Воды, а не то уйдет!

Парни и даже любопытные прохожие принялись покаянно кланяться колодцу, бормотать просьбы о прощении.

— Убили! — Едва только парни расступились, Живуля с плачем кинулась к Галчене, бросилась на колени и приподняла его разлохмаченную черноволосую голову. — Ой, Мати-Макоше, ой, да за что, да что он вам сделал, да что ж вы за люди! — в невыразимом горе неразборчиво причитала она, дрожащей рукой вытирая окровавленное лицо Галчени и прижимаясь к нему мокрыми от слез щеками. Жалость ее и любовь изливались бурным потоком слез и причитаний, и ей дела не было, кто на это смотрит да что потом скажет.

Пристыженные парни отступили назад и потупились, смущенно утирая лица рукавами. Теперь, когда горячка озлобления схлынула, они и сами понимали, что бросились на Галченю безо всякой его вины.

— Да не убивайся, дево-душе, не убит он, — утешающе сказал Обережа Живуле. — Боги милостивы.

Волхв присел возле Галчени, положил ладонь ему на лоб, приоткрыл веко. Народ у колодца примолк, с тревогой и надеждой наблюдая за ним. Вызванное усталостью и обидой ожесточение уже прошло, и никому вовсе не хотелось, чтобы Галченя оказался убитым.

— Хоть и крепко вы его приложили, да боги над вами смиловались, не убили, — объявил Обережа, и все вокруг облегченно перевели дух. Те, кто сам не участвовал в драке, даже заулыбались.

— Они, печенеги-то, племя живучее. Скоро опомнится! — сказала Егоза.

Мышан уже пришел в себя и сел, со стонами вытирая подолом длинной серой рубахи кровь из носа, — ему все-таки досталось меньше.

— Да что ж теперь делать? — плакала Живуля. Слова Обережи несколько утешили ее, но она была не в силах успокоиться. — Да дайте ж хоть воды!

Сполох первым взялся за колодезный ворот и вытянул ведро воды. Живуля бережно обмыла Галчене лицо; он слабо зашевелился, но глаз не открыл.

— Уж теперь-то вас Добыча не помилует! — громко, почти с торжеством вынесла приговор Калина. Она стояла возле колодца, опираясь на свое дубовое коромысло, как на копье. — И за подручников своих он вас на суд поволок, а уж за сына и вовсе головы снимет!

— Да он же холоп, — неуверенно пытался защититься один из парней.

— Хоть и холоп, а всё сын! — не уступала Калина. — И поделом вам! Сила есть — ума не надо! Был бы ум, знали бы, куда силу девать. А теперь — вас в поруб, а в поле с печенегами воевать — меня вот с этим! — Она воинственно погрозила коромыслом. — Вы, вояки, настоящих-то печенегов забоялись, вот и измываетесь над кем послабже! Эх! Все мужики, видать, с князем ушли, с нами одни поганки остались!

Никто из парней не возразил на ее обидную речь — в душе каждый понимал ее правоту. Егоза показала Сполоху язык, выражая свое согласие с Калиной. Громча вяло погрозил ей кулаком, а Сполох, которого ничто не могло лишить языка, угрюмо буркнул в ответ кузнецовой дочери:

— И ты бы с князем шла, тебя бы сразу в сотники поставили.

— Бери его, что ли! — Калина бросила на землю коромысло и приподняла Галченю за плечи. — Не лежать же ему на улице — уж понесем!

— К отцу, что ли? — невесело спросил кто-то из парней. Страшно было и подумать — самим нести к Добыче его сына, избитого до полусмерти.

— Ко мне несите, — сказал Обережа. — Сперва поправим его, а к отцу, глядишь, и сам дойдет.

Парни послушно подняли Галченю и понесли в детинец. Помогал и Громча, ставший еще мрачнее, чем до драки, — он понимал, что началось все с него, и ему было стыдно. Живуля шла рядом, утирая рукавом заплаканное лицо, и никто теперь не смог бы заставить ее отойти от Галчени.

Галченю принесли в полуземлянку Обережи и уложили на лавке, накрыли медвежьей шкурой.

— Здесь у меня хорошо ему, темно, — бормотал Обережа, помогая устраивать парня. — У него сейчас очи света не принимают, им отдохнуть надобно.

Уложив Галченю и виновато потоптавшись, гончаровы парни разошлись. Осталась только Живуля. Ее никакая сила не смогла бы прогнать отсюда. Сама любовь ее выросла из сочувствия, а теперь, когда Галченя больше нуждался в сочувствии, любовь ее возросла во много раз и стала бесстрашной. Да приди сюда хоть сам разгневанный Межень с приказом немедля отправляться домой, Живуля и отца не послушалась бы.

Но Межень не являлся — он сидел дома, держась за голову и проклиная те дни, когда родились у него такие злосчастные сыновья. Никто не мешал Живуле изливать свою любовь в бесчисленных заботах о Галчене. На лоб ему она положила убрус, смоченный холодной водой из глубокого колодца, и скоро Галченя пришел в себя, но подняться не мог — от сильного удара у него кружилась голова и все плыло перед глазами. На ушибы и ссадины Живуля наложила примочки со свежим соком подорожника, приготовила отвар из цветков клевера и поила им Галченю с ложечки.

Живуля всей душой отдавалась этим заботам, жалея, что в ее силах сделать так мало. Если бы можно было вылечить одной силой любви и сострадания, то Галченя в тот же час вскочил бы на ноги здоровым, крепким и красивым, как сам Дунай Переяславец. Но этих обычных средств было мало, и за дело принялся Обережа. Он долго водил ладонями вокруг головы Галчени, как будто сглаживал что-то, бормотал заговор, а Живуля с затаенным дыханием прислушивалась к его бормотанию. Слова были самые обычные — любая мать или бабка их знает, — но в тихом голосе волхва скрывалась особая сила, проникала глубоко, глубже слуха, прямо внутрь тела, туда, где живет искра жизнеогня, раздувала ее, будила силы, которых даже сам человек в себе не знает. Живуля поуспокоилась, веря, что в руках Обережи Галченя быстро вернет силы и здоровье.