Чтение онлайн

Писала мне мать про то, что ты уже стал папашей. Жаль, не удалось топнуть на твоей свадьбе. Я предпочитаю оставаться холостяком. Девок здесь большая нехватка, а без них жить нельзя на свете. Конечно, если ушами не хлопать, везде не проморгаешь. Я с первых дней оформился на полное довольствие, как говорят в армии, к нашей поварихе. В, общем, жить можно.

Как твои делишки? Снова крутишь баранку? Как это ты умотал из города? Нет уж, я лучше здесь буду заколачивать деньгу, чем задаром в своем колхозе. В отпуск приехать — другой разговор, это я и сейчас бы прикатил, только момент неподходящий, рановато, посчитают побегом с трудового фронта. Подожду до будущего года. Ладно, старина, и так много накалякал, давай твою лапу. Будет свободная минута, черкни о своей житухе, и чего нового в Шумилине.

Твой земляк Николай Сизов».

В каждой строчке этого письма ощущалась Колькина бесшабашность, легкость, с которой он постигает жизнь, и еще нескрываемое бахвальство даже в этой неслучайной подписи «твой земляк», как будто он и в самом деле стал известным человеком, попал в какие-то герои. Нельзя сказать, что Колька своим письмом смутил Сергея, побередил позывом в дальнюю дорогу, на этот счет позиция была определена навсегда — здесь его судьба, в Шумилине. И все-таки позавидовал своему удачливому приятелю: шутка ли, побывать в Большом Кремлевском дворце и с напутствием самого правительства отправиться на освоение новых земель! Всем ясно, дело первостепенное.

Московские комсомольцы поехали на целину — это понятно, а Кольке-то Сизову впору бы свой колхоз поднимать, так его никакими калачами сюда не заманишь, потому что здесь не те почести, и страна на тебя не смотрит. Винить ли его в этом? И имеет ли он, Сергей, такое право, если тысячи других бросили свои обжитые места? Да и сам он давно ли пытал счастья в городе?

А через некоторое время пришло от Кольки еще одно письмо, адресованное всей молодёжи района, потому что опубликовано было в абросимовской газете под рубрикой «Энтузиасты целинного края». Оно было менее откровенным, сам стиль его, не без помощи редакции, возвысился до ораторских призывов, так что земляки диву дались: как это Колька Сизов сделался вдруг столь заметным человеком, что разговаривает с ними через газету? Вон на какую трибуну поднялся! Впрочем, прочтите это короткое письмо от буквы до буквы:

«ПРИВЕТ С АЛТАЯ!

Дорогие земляки! Прошло немногим более трех месяцев, как я уехал на целинные земли. Я счастлив, что оказался среди первых комсомольцев-добровольцев, которых провожала Москва на освоение целинных и залежных земель 22 февраля этого года. Не забыть тот волнующий момент, когда мы, посланцы столицы, собрались в Кремле.

В настоящее время нахожусь в новейшем зерносовхозе «Фрунзенский», который уже освоил 8 тысяч гектаров земель. Первая весна была трудной, но новоселы не сетовали, а ведь начинать нам пришлось, как говорится, с колышка.

Во время весновспашки водил трактор, сейчас работаю бригадиром на строительстве. Поселок вырастает на глазах, построено несколько сборных домов. А пока мы живем в полевых вагончиках. Нас, например, в купе живет четверо: двое русских, один украинец и один латыш. Еще ищем пополнение из Донбасса.

Никогда мне не приходилось видеть такой живой, интересной жизни.

Юноши и девушки! Приезжайте к нам, не бойтесь трудностей! Степь ждет ваших молодых рук. С комсомольским приветом Николай Сизов».

Колькина мать, тетя Шура, получив раньше всех весточку от сына, оказавшегося в каких-то неизвестных местах, обеспокоилась: уж по своей ли воле он попал туда? Уж не стряслась ли с ним какая-нибудь история? Она-то лучше других знала его удалой характер, знала, как любит он прихвастнуть, и потому первое его сообщение восприняла с недоверчивой настороженностью, во всяком случае, поначалу предпочитала помалкивать о том, что он покинул Москву. Только соседу своему Федору Тарантину однажды высказала опасение. Тот успокоил:

— Не тужи, Михайловна, дело молодое, везде хочется побывать, все изведать.

— Ну-ка, из Москвы уехал! Пожалуй, в степи-то добра не наживешь — последнее растеряешь. Где хоть находятся эти целинские земли, не знаешь?

— Вот уж понятия не имею. — Тарантин напряженно поморщил лоб, поморгал глазами. — Где-то в сибирской стороне.

— Вишь, куда занесло!

Для них обоих целинные земли простирались в совсем неведомой, непонятной дали, потому что никуда не приходилось им ездить дальше своей станции.

Теперь же, когда о Колькиных подвигах оповестила газета, тетя Шура не могла не поверить ей, тотчас побежала опять к Тарантину, поправлявшему колодезный журавель, затараторила, пошире расправляя перед ним гавету:

— Почитай, чего про мово-то Николая пишут! Почитай!

Тарантину понадобилось сходить в избу за очками, долго водил по странице носом, стараясь не упустить какую-нибудь подробность. Наконец одобрительно хлопнул тыльной стороной ладони по газете:

— А я что говорил? Колька — парень-хват, он нигде не пропадет!

— Меня еще взяло сумление сразу-то…

— Нечего и сомневаться, кой-кого в Кремль не допустят, а уж если правительство провожало, значит, дело наиважнейшее из всех дел. Ты смотри, расписался в газете, как будто какой партейный секлетарь, — тыкал в газету заскорузлым негнущимся пальцем сосед.

— Меня Файка-почтальонка обрадовала, как показала нашу-то фамилью по-печатному написанную, так у меня и заплясали буквы те в глазах, и рассыпались, едва на место их собрала.

— Не каждому дозволят через газету с земляками поздороваться, — еще раз похвалил Кольку Федор Тарантин.

Вокруг них начали собираться любопытные, потому что деревня всегда живет ожиданием новостей и их обсуждением. Вскоре собрались около колодца едва ли не асе шумилинцы: получилось нечто похожее на сходку, где вслух читалось Колькино воззвание, а потом газета ходила из рук в руки, так что тетя Шура боялась, как бы она не порвалась, а то и хуже — не исчезла.

Газета благополучно уцелела. Тетя Шура положила ее на вечное хранение за божницу, но часто доставала ее оттуда и, любовно приглаживая сухими ладонями, предавалась отрадным минутам.

В самый разгар лета, в самый сенокос шумилинский престольный праздник — казанская. Считай, два дня никто косы не обмочит — таково заведение. Первый день справляли семейно, по домам, на другой день кому-то пала соблазнительная идея собрать общее застолье прямо посреди деревни, под березами у бригадирского звонка. Сюда несли столы, скамейки, выпивку и закуску; охотно сходились и свои деревенские, и гости, чего не бывало даже в пору довоенного многолюдия, да, вероятно, потому и потянуло всех к такому единению, что было предчувствие — нынче отшумит широкий праздник и больше уж, пожалуй, не повторится.