Чтение онлайн

Хотя некоторые из свобод в данном кодексе фактически были ограничены протестантами, придерживавшимися конгрегациональной формы вероисповедания, он предусматривал в отношении «каждой персоны в пределах данной юрисдикции, будь то житель или иноземец», ряд индивидуальных прав и защит. Так, правящим властям было запрещено лишать кого-либо жизни, свободы или собственности без должного решения суда; и за всеми было особо признано право на равную защиту закона.

Кодекс предусматривал процедуру, соответствующую положениям «Габеас корпус акт» [18] , и объявлял незаконными «бесчеловечные, варварские или жестокие» наказания (хотя то, что было тогда разрешено, указывает на перемену, какую с тех пор претерпело понятие «жестокости»). Для признания виновным в преступлении, караемом смертной казнью, необходимы были показания двух свидетелей. Всем свободным колонистам были гарантированы право подачи петиций и свобода отправления религии, правда, в тех жестких пределах, о которых речь шла выше. Монополии были объявлены незаконными, принудительная военная служба вне границ колонии запрещалась.

Кодекс, далее, предусматривал ежегодные выборы в каждой городской общине; привилегия, предоставлявшаяся обычным правом мужьям на физическое «увещание» своих жен, была объявлена недействительной. Мужьям было запрещено прибегать к какому-либо насилию по отношению к своим женам — «иначе как в порядке самозащиты против их нападения». Эмиграция за границы колонии была признана правом каждого жителя.

Этот прогрессивный свод права оказал влияние на принятие аналогичных законодательных актов другими колониями, как, например, Коннектикутом. Он сыграл также немаловажную роль (как показал Роберт А. Рэтленд) в качестве одного из выросших на родной почве прецедентов, венцом которых явился американский «Билль о правах».

Ангелы мрака и ангелы света были такой же реальностью для европейской цивилизации XVI и XVII столетий, как и сам господь бог. Не кто иной, как Мартин Лютер, рассказывал с дотошными подробностями о своей встрече с посланцем дьявола и разъяснял, что он прогнал исчадие ада, запустив в него чернильницей.

Повсюду людей окружала тайна, и объяснением служило сверхъестественное. Повсюду людей окружали также лишения, невзгоды и страдания, и если бы решения вопросов стали искать на путях мирских дел, то эти поиски могли бы оказаться в высшей мере неприятными для тех, кто вершил такие дела. Вот почему в моменты всеобщих несчастий и катастроф появлялись ангелы мрака; больше того — именно они и вызывали такие несчастия и катастрофы. Заклясть и изгнать этих ангелов — значило выступить в роли социальных дел мастера и действенного представителя небес. То обстоятельство, что угрозы статус-кво являлись в буквальном смысле слова дьявольскими, упрощало их опровержение; это вовсе не обязательно означало, что опровергатели были демагогами.

«Основные уставы» или «Свод свобод», утвержденные для колонии Массачусетс-Бей в 1641 году, устанавливали двенадцать преступлений, караемых смертной казнью, и среди них ведовство — в соответствии с библейским наставлением: «А ведьмам жить не дозволяйте». В этом установлении колония была заодно с законодательством всей Европы и больше того — всего христианского мира.

Принятие этого закона явилось частью усилий пуританской олигархии, направленных на удержание своих позиций; и всякий раз, когда позиции эти оказывались под серьезной угрозой, закон заново извлекался на свет. Это имело место, например, в 1650-х годах перед лицом угроз, исходивших от род-айлендского богохульства и бунта и от квакерского радикализма. То же самое имело место в широких размерах в конце 1680 — начале 1690 годов, и об этой истории стоит рассказать подробнее.

Террор охоты за ведьмами был насажден отчаявшимся правящим классом, который чувствовал, что его власти угрожает все более серьезная опасность. Он вовсе не «зародился в детских фантазиях нескольких крошечных девочек», как утверждает позднейший летописец — Мэрион Л. Старки, пытаясь «пересмотреть письменные свидетельства в свете открытий современной психологии, в первую очередь фрейдистской школы». Пока есть дети, всегда будут «детские фантазии», но в чем они заключаются, какие интересы возбуждают, какое истолкование получают, в каких целях могут быть использованы — все это зависит отнюдь не от крошечных девочек.

Неверно было бы поступать так, как Паррингтон: приклеивать священникам ярлык «слепых поводырей слепых, одобрявших нетерпимость суждения масс», тем самым фактически возлагая ответственность на массы; это же делает на иной лад и мисс Старки, приписывающая ликвидацию террора «непреклонному отказу немногих уступить истерии и безумной логике многих».

Но ведь не «многие» председательствовали в судилищах, служивших орудием охоты за ведьмами: в них председательствовал заместитель губернатора Стоутон. «Цвет общества» — вот кто создал и составил комитет по охоте за ведьмами, который объезжал массачусетские деревни, выискивая ведьм и осуждая их. Президент Гарвардского университета — вот кто писал ученые доказательства реальности ведовства и необходимости его искоренения, а его сын, священник, строчил другие ученые доказательства, под которыми поставили свои подписи виднейшие сановники колонии.

Государственный и пропагандистский аппарат правителей — вот кто вызвал к жизни истерию охоты за ведьмами и всячески старался поддерживать эту истерию; а их чиновники — вот кто заточал в тюрьмы, пытал и предавал казни ведьм. «Цвет общества» — вот кто оставался неудовлетворенным простыми «признаниями» и настаивал на том, что истинные признания должны сопровождаться упоминанием имен сообщников дьявола и что только тогда кающийся преступник будет избавлен от смертной казни. И тот же «цвет общества» пришел в ярость, когда некоторые из кающихся преступников — будучи не в силах жить под бременем своей лжи и ужаснувшись при виде тех страданий, причиной которых послужили их «признания», — стали отрекаться от собственных показаний; в таких случаях именно «цвет общества» отказывался верить отречениям, усматривал в них доказательство сговора с дьяволом и предавал казни терзающихся угрызениями совести доносчиков. Более того, очевидные факты показывают, что в данном случае — как и в случае имевшего место поколением раньше преследования квакеров — именно негодование и протест народа помогли положить конец кровавой оргии.

Профессор Уэртенбейкер убедительно указал на связь, существовавшую между установлением теократией этого царства террора и осознанием ею того факта, что власть ускользала из ее рук. К 1650 году священники были встревожены растущим влиянием купцов, которые, как заметил один клирик того времени, «не гнушаются терпеть разного рода греховные суждения о них, приманивая людей приезжать и поселяться среди нас и наполняя при этом свои кошели звонкой монетой», не смущаясь тем, что в то же время колония наполняюсь «раздорами, а церковь нашего господа Христа — заблуждениями». А несколько лет спустя преподобный Джон Хиггинсон в проповеди об избранниках божьих счел своим долгом предостеречь: «Новая Англия возникла как рассадник веры, а не как рассадник барышничества, и те, кто наживает сто на сто, зарубите это себе на носу!»

В своей пользовавшейся весьма большим влиянием истории Новой Англии — «Magnalia Christi Americana»5 Коттон Мезер подробно рассказывает, что в тот же период один священник, читая проповеди в северо-восточной части Массачусетса, увещал своих слушателей оставаться «религиозным народом, исходя из того соображения, что иначе они отвергнут главную цель колонизации этой глухомани», вслед за чем он был прерван — само по себе неслыханное оскорбление — репликой «хорошо известной особы» в конгрегации: «Сэр, вы ошибаетесь — наша главная цель заключалась в том, чтобы ловить рыбу!»

Все, следовательно — от Роджера Уильямса и его проклятого, но преуспевающего Род-Айленда до упомянутого дерзкого рыбака, — указывало на растущую секуляризацию в жизни Массачусетса и крепнущую оппозицию репрессивному владычеству теократии. Этому процессу содействовали события английской политической жизни, побудившие Якова II объединить все колонии Новой Англии (а позднее еще Нью-Йорк и Джерси) во «владение Новая Англия» (1686 год). Это имело своим результатом назначение весьма непопулярного королевского губернатора — сэра Эдмунда Андроса, а также отмену колониальных хартий и ликвидацию правительственных органов управления, в том числе тех, в которых господствовала массачусетская теократия.

Со свержением Андроса в 1689 году (явившимся отголоском свержения Якова II) священники предприняли попытку восстановить олигархический контроль, которым они располагали прежде, до назначения Андроса, но добились лишь частичного успеха. В итоге в 1691 году Массачусетсу была дарована новая хартия, но на ее основе колония стала королевским губернаторством, сходным с Виргинией, с представительной ассамблеей и системой избирательного права, базировавшейся не на принадлежности к англиканской церкви, а на владении собственностью. Одновременно была гарантирована религиозная свобода для всех протестантов.