Чтение онлайн

— Я сделаю так, что мы снова будем счастливы, — сказал Степан. — Верь мне!

В тот же вечер Степан проиграл остатки сбережений в очко. У него было предчувствие, что он выиграет по-крупному, но он проиграл всё до копейки. Обессилев от неудач, Степан поехал к маме. Мама помогла сыну раздеться, накормила и уложила в постель. Степан жаловался, что в семье его не понимают, жена злая и именно из-за нее пропала дочка. Всё плохо. Он старается изо всех сил, чтоб увидеть лучик света, но никто его не поддерживает. Мама гладила Степана по голове. Ее старые глаза плохо видели, а думать она почти разучилась; знала только, что к ней вернулся сын, которого она воспитывала в одиночестве, и он нуждается в ее помощи. Утром позвонила Катерина. Она попросила Степана вернуться домой: слишком много дел им предстоит, и она не в состоянии разобраться с ними сама. Степан завопил: я никогда не вернусь туда, где меня не любят, слышишь? Он швырнул трубку на пол, прыгнул в постель и залез под одеяло с головой. Он лежал, спрятавшись под одеялом, и тихонько спал. Из-за туч выглянуло солнце. Полоса света упала на постель и нагрела ее. Было тепло и уютно лежать, зная, что мама приготовит тебе поесть и сварит кофе, принесет тапочки, погладит по голове и не скажет ничего против: можно просто лежать и спать, лежать и спать, и ничего не делать. И вот он лежит и спит, лежит и спит, лежит и спит и больше ничего не делает. К стеклу прилип желтый тополиный лист, края листа трепещут на ветру как крылышки моли, а Степан храпит во сне, и такое чувство, что этот человек никогда уже не проснется. 

Меньшов любил рассказывать коллегам историю, как он, будучи студентом университета путей сообщения, спас девушку от изнасилования. Никто ему не верил. Меньшов и сам себе не верил, потому что это была одна сплошная выдумка, если не считать пары деталей. Но он всё равно рассказывал, украшая историю всё новыми подробностями. И хоть коллеги не верили Меньшову, им восхищались, а некая замужняя женщина из бухгалтерии тайно по нему томилась. Самые предприимчивые коллеги, сообразив, что байка Меньшова имеет успех, тоже начали выдумывать себе подвиги: кто-то набил морду наглому гаишнику, кто-то вынул из петли друга, кто-то здоровался за руку с президентом или, наоборот, смело плюнул президенту в лицо. Этими историями восхищались, но не так сильно, как историей Меньшова. Меньшов, как основатель традиции рассказывать байки, задирал нос. Вскоре ему надоело слушать о чужих подвигах, и он начал критиковать их за явную недостоверность. Коллеги Меньшова замолкали на полуслове. Кто-то порывался сказать: но ведь твоя история тоже ложь! В ответ на это Меньшов презрительно кривил губы и уходил, не говоря ни слова. За глаза он называл последователей эпигонами, хоть и не знал точно, что это слово означает. Коллеги, задавленные чужим авторитетом, перестали рассказывать о своих подвигах. Для упрощения единственной реальной историей признали байку Меньшова.

На самом деле Меньшов не спасал девушку от изнасилования. Однажды вечером в состоянии алкогольного опьянения он возвращался домой по темному переулку и услышал за углом возню, а потом молодой женский голос позвал на помощь. Меньшов подумал, что девушке надо помочь, но вместо этого ускорил шаг и вскоре оказался на хорошо освещенной улице. Этот случай поразил Меньшова: раньше он считал, что незамедлительно кинется на помощь даме, попавшей в беду. А теперь выходило, что Меньшов трус. Меньшову не нравилось считать себя трусом: он стал нервным и озлобленным, на всех кидался. Со временем ему надоело на всех кидаться, и он выдумал историю о спасении несчастной девушки. Нельзя сказать, что он сам в нее поверил, но, по крайней мере, ему стало легче на сердце. К тому же не было достоверно известно, что девушку на самом деле изнасиловали; может, она звала на помощь, чтоб привлечь к себе внимание. Меньшов знал людей, которые выдумывали себе несчастья ради привлечения внимания; возможно, девушка, звавшая на помощь, как раз из таких.

Девушку на самом деле не изнасиловали, а пырнули ножом в живот, потому что она не хотела отдавать грабителю сумочку. Грабитель когда-то был примерным семьянином, но потом фирма, в которой он работал, обанкротилась, и грабитель не смог более выплачивать ипотеку. Жена грабителя, узнав, что ее муж не в состоянии платить по счетам, после долгих терзаний разлюбила его и с тех пор не могла без содрогания смотреть в бескровное лицо «этого безработного», как она его называла. В один из вечеров, когда на ужин были «анаком» и кипяченая вода, она заявила мужу, что жалость унижает, а она давно не чувствует к нему любви, только жалость, и поэтому оставляет наедине с жестокой судьбой. На следующее утро она переехала к маме, которая встретила ее со словами «Ну я же тебе говорила». Будущий же грабитель пытался найти работу, но, увидев в темном переулке богато одетую девушку, решил вместо этого забрать у нее сумочку. Грабитель был тщедушный мужчина, а жертва ограбления попалась крепкая: она хорошенько приложила грабителя сумочкой по голове. Оглушенный грабитель достал нож. С резаной раной на животе девушка не смогла более сопротивляться. Грабитель забрал сумку и побежал прочь. Грабитель был интеллигентным человеком: он очень переживал за совершенный поступок. Ему не хватило выдержки добраться до подходящего укрытия, чтоб вдали от посторонних глаз проверить содержимое сумочки, и он раскрыл сумочку прямо на мосту. Внутри он нашел пустую косметичку, помаду, связку ключей и кошелек, в котором лежало три рубля. Пораженный находкой, грабитель прыгнул с моста в реку, желая умереть, но выжил и выплыл на берег возле дамбы. Он безумно хохотал и комкал в руках косметичку. Дальнейшая его судьба неизвестна. Девушка тоже выжила, но после удара ножом предпочитала ни с кем не разговаривать и вышла замуж за такого же молчаливого человека, как она. Девушку звали Людочка. Она работала секретарем при Меньшове. Слыша в очередной раз байку шефа, она замирала и молча поглаживала через платье шрам на животе. Меньшов тоже любил себя поглаживать, поэтому относился к действиям Людочки без особого удивления. В целом вид поглаживающей себя женщины возбуждал в нем странные чувства. Он не подозревал, что Людочка — та самая девушка, а если б и подозревал, — ему было всё равно.

В последнее время на Меньшова накатывали приступы необъяснимой печали. Он не хотел себе в этом признаваться, но, похоже, причина была в том, что Чуркин перестал с ним дружить. Сначала Меньшов собирался извиниться перед Чуркиным, но потом решил, что это Чуркин должен извиняться. По прошествии времени Меньшов осознал, что никто ни перед кем извиняться не должен. Вообще извиняться — глупая человеческая традиция. С возрастом Меньшов разочаровался в человечестве, потому что считал, что оно погрязло в традициях, отринув свободу самовыражения. Меньшов же был сторонником прогресса и выступал за искоренение ритуалов. Поэтому он стал ждать случая, который снова сведет его с Чуркиным. Но случай никак не происходил. Чуркин уходил с работы сразу после окончания рабочего дня, нигде более не задерживаясь. Меньшов старался попасться ему на глаза, но из этого не выходило ничего путного: наоборот, Чуркин начал избегать встреч. Он сторонился Меньшова, потому что заметил, что в последнее время тот следит за ним, и испугался, что Меньшов что-то подозревает. Чуркин раздражался по пустякам и часто огрызался на замечания начальства. Начальник, видя, что происходит с Чуркиным, собирался уволить его, но ему лень было тратить время на скандал с маргинальным работником, и он оставил хама в покое. Меньшов же, не подозревавший о страхах Чуркина, поджидал его то у главного входа, то на автобусной остановке, притворяясь, что читает газету или играет в «Angry birds». В сердце Чуркина поселился настоящий ужас: Меньшов не давал ему проходу. Чуркин едва сдерживался, чтоб не завопить: да что тебе от меня надо?! — но молчал, потому что боялся, что подобный вопль выдаст его с головой. Про себя он называл Меньшова «божьей карой».

Меньшова поразило то ледяное спокойствие, с которым Чуркин отнесся к его преследованию; он понял, что проиграл, и решил явиться к Чуркину домой, чтобы прямо спросить его о причинах, которые разрушили их дружбу. Решение пришло в пятницу, а в субботу полил дождь, и Меньшов никуда не пошел. Впрочем, он бы не пошел, даже если б день выдался солнечный, потому что намеревался отдохнуть после долгой рабочей недели. В воскресенье Меньшов провалялся в постели до полудня: ему снился приятный сон. Проснувшись, Меньшов в течение часа пытался вспомнить содержание сна, но так и не вспомнил. Он заварил кофе, но забыл его выпить. Сел на диван перед телевизором. Долго перебирал каналы. Ему казалось, что он должен сделать какое-то важное дело, но не мог вспомнить, какое именно. По телевизору показывали документальный фильм про ежей. Меньшов недолюбливал ежей за их колючки, но переключать не стал, потому что по другим каналам, наверно, идет что-то еще более скучное. В течение получаса Меньшов наблюдал, как ежи рождаются, взрослеют, питаются насекомыми и бессмысленно существуют, зарываясь носами в порыжевшую хвою. У Меньшова затекла нога, но ему было лень шевелить ею. Ветер за окном свистел, дым из трубы дальнего завода жирной змеей полз на восток. Меньшов вообразил, как бесконечная вереница мигрирующих ежей тянется через город, попадая под колеса машин. Представив раздавленных ежей, размазанных по проезжей части, он неожиданно вспомнил, что собирался к Чуркину. Встал и тут же сел, пока еще не понимая, зачем встал и зачем сел. Строго говоря, Чуркин ему не нравится: крайне неприятный тип. А на улице ветер и собирается дождь. Еще не хватало простудиться. Думая так, Меньшов одевался. Нельзя сказать, что он одевался осознанно, скорее неосознанно. Он поднял воротник пальто, чтоб защитить горло от ветра, и обмотал шею шарфом. Вызвал такси. Такси на вызов ехало долго, потому что таксист только что получил эсэмэску, что его сыну грозит восемь лет лишения свободы в колонии строгого режима. Таксист помнил сына, когда тот был младенцем: как он весело смеялся, когда таксист кружил его на руках. Он был добрый малыш; почему же он до смерти избил в пьяной драке друга? По дороге таксист пару раз останавливал машину, чтоб выйти и подержаться рукой за телеграфный столб; он задыхался от страха за будущее единственного ребенка. Когда Меньшов, наконец, дождался машины и сел, он заметил, что таксист ненатурально бледен и молчалив. Он подумал, что таксист, наверно, выпивал вчера, а теперь мучается с похмелья. Меньшов предпочитал думать о людях самое плохое: так реже ошибаешься. Он назвал таксисту адрес, и таксист повез его, погруженный в приятные воспоминания о сыне, который, будучи восьмимесячным младенцем ползал за ним, хватал за брючину и что-то лопотал по-детски. Таксист долго размышлял об этом, но вскоре устал думать и больше ни о чем не думал. Меньшов же, поудобнее устроившись на сиденье, мечтал о свежей клубнике. Он не любил клубнику, но поздней осенью ему всегда хотелось именно клубники. Впрочем, если б ему на самом деле предложили клубники, он бы отвернулся и не стал есть из чужих рук.

Машина прибыла на место. Меньшов вышел и расплатился с таксистом. Таксист не глядя сунул деньги за подкладку пиджака и укатил в серый туман; на самом деле он хотел бы уехать прямиком в ад, но не знал, в какой стороне ад находится и хватит ли у него бензина, чтобы туда доехать. Меньшов огляделся: район для проживания Чуркин выбрал самый мрачный. Крыши желтых хрущевок облепили вороны. Цыганчонок катил тележку с тряпьем вдоль бордюра. Подозрительные люди обступили старую «девятку» и о чем-то спорили простуженными голосами. Меньшов ускорил шаг. Он хотел бы сделаться комаром, чтоб его не замечали. Почему Чуркин живет в таком отсталом месте?

Вскоре Меньшов приблизился к нужному подъезду. Тучи затянули небо, стало темно как в лесу. Меньшов осторожно поднимался по выщербленным ступеням на пятый этаж. Лампочка горела только на первом. Чем выше Меньшов поднимался, тем становилось темнее. Под ноги лезли какие-то палочки, ломти засохшей грязи, камешки и другой сор. На площадке между четвертым и пятым этажом Меньшов впервые почувствовал вонь. Воняло нестерпимо; он зажал нос, но это почти не помогло. Самая ужасная вонь стояла возле квартиры Чуркина. Меньшов замер возле двери, не решаясь позвонить. «Канализацию у него, что ли, прорвало? — размышлял Меньшов. — Впрочем, это не мое дело». Дверь в соседнюю квартиру приоткрылась, и Меньшов от неожиданности вздрогнул. Наружу высунула нос столетняя старуха с трясущимися руками. Она смотрела то ли на Меньшова, то ли мимо него, ее губы дрожали, а под вялым подбородком болтался морщинистый кожаный мешок. Как у пеликана, подумал Меньшов. Старуха-пеликан подняла крючковатый палец, словно хотела что-то сказать, но ничего не сказала, втянула голову в помещение и закрыла дверь. «Может, это от нее воняет?» — подумал Меньшов. Он повел носом: нет, воняло определенно из квартиры Чуркина.

Чуркина как раз не было дома. Он ушел по важным делам и забыл запереть дверь. Обычно Чуркин поворачивал ключ в замке на максимальное число оборотов. Вынув ключ, он дергал дверь за ручку, чтоб убедиться, что она не открывается. По пути на работу, не в силах вспомнить, закрывал он дверь или это ему приснилось, мчался обратно и проверял; успокаивался, но ненадолго. Потом целый день мучился на работе. Как назло именно в это воскресенье он был твердо уверен, что дверь заперта. В голове утвердилось воспоминание, как он тщательно запирает дверь, дергает за ручку и, убедившись, что дверь не открывается, спускается по лестнице. На втором этаже, измучившись сомнениями, решает проверить: вдруг не запер. Бежит наверх, тянет дверь на себя: все-таки заперта. Эти воспоминания относились к субботе, но страдавший бессонницей Чуркин давно потерял счет одинаковым серым дням.

Меньшов позвонил, но никто не ответил. Он позвонил еще раз, и снова никто не ответил. Кнопка звонка была липкая от грязи и жира. Меньшов решил позвонить в третий раз для очистки совести, но не позвонил; он заметил, что дверь не заперта. Повернул ручку и застыл на пороге. Запах стоял почти осязаемый. Меньшов окунулся в вонь, как в мутную воду. В темноте чернели груды мусорных мешков. Меньшов моргнул: в последний раз он был у Чуркина полгода назад. Тогда его квартира была мрачным местом, в котором Меньшов страдал от скуки. Но сваленного куда попало мусора не было. Меньшов пощелкал выключателем в прихожей; свет не зажегся. На цыпочках он прокрался на кухню. Сквозь задернутые шторы сочился тусклый свет. На столе, накрытом старой клеенкой, лежала тарелка с разлагающимися объедками. По объедкам, питаясь, ползали тараканы. Меньшову казалось, что он сходит с ума: комната поплыла перед глазами. Он попробовал отдернуть штору, чтоб впустить в комнату побольше солнца, но та не поддалась. Дернул еще раз — безрезультатно. В груди поднялся жар, горло сдавило, ладони высохли, как бумага, на лице выступил пот. Он захотел выпить чего-нибудь холодного и открыл холодильник. В холодильнике не было ничего кроме банки красных ягод. Меньшов видел эти ягоды раньше, но не помнил названия. Он потрогал банку: на влажном стекле остался отпечаток указательного пальца. Меньшов закрыл холодильник. Вернулся в прихожую, аккуратно перешагивая мусорные мешки. Он почти перестал замечать вонь, да и тошнота прошла; чтоб не бояться, он просто ни о чем не думал. К счастью, он хорошо умел это делать. Заглянул в гостиную: темно и ни души. На старом телевизоре темнел холщовый мешок, набитый мусором до отказа; дно мешка протекало. Меньшов не стал особенно приглядываться, что за жидкость вытекает из мешка, потому что вообще не любил приглядываться: у него от этого болели глаза. Он толкнул дверь в спальню, но она оказалась заперта. Из спальни послышался тихий детский голос. «Пожалуйста…» Меньшов не поверил своим ушам. «Пожалуйста…» — повторил голос. Меньшов, чтоб не слышать голоса, развернулся и поспешил к выходу. Споткнулся о мусорный пакет и чуть не упал. Из пакета что-то вывалилось. Меньшов не стал смотреть, что именно вывалилось. Дверь скрипнула; сердце Меньшова ухнуло в пятки. Он замер на месте, готовый закричать. К счастью, это был всего лишь сквозняк. Меньшов пулей вылетел из страшной квартиры. Бежал он долго, не помня себя от ужаса. Очнулся перед супермаркетом «Солнечный круг». Немолодая женщина в черном платке странно на него смотрела. В руках она держала распечатанную на листе формата А4 фотографию улыбающейся девочки; внизу чернела надпись большими буквами: «ПРОПАЛ РЕБЕНОК, ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИТЕ». Дочь этой женщины пропала больше месяца назад, и бедная женщина уже не верила, что ей кто-то поможет, но всё равно выходила на улицу с фотографией ребенка и приставала к прохожим возле супермаркета с просьбой о помощи. Прохожие отворачивались и старались отойти от нее подальше, чтоб не подцепить микроб чужого несчастья. В администрации супермаркета посчитали, что поведение женщины мешает торговле, и обратились в полицию, чтоб та предотвратила появление безумной тетки у дверей магазина. Полиция заявление приняла, однако с мерами по оказанию противодействия не спешила. Меньшов уставился на фотографию девочки. Женщина, поблескивая глазами, приблизилась к нему и подняла фотографию повыше, чтоб Меньшов получше разглядел лицо ее единственной дочери. У Меньшова пересохли губы.

— Здравствуйте, — сказала женщина так тихо, как будто в целом мире царила мертвая тишина.

— Здравствуйте, — так же тихо ответил Меньшов.

— Вы не видели мою девочку? — спросила женщина.

— Нет, — помолчав, сказал Меньшов.

— Спасибо, — сказала женщина.

— Не за что, — сказал Меньшов.

Женщина опустила фотографию. Меньшов вспомнил, что дома закончился хлеб, и зашел в супермаркет. Кроме хлеба он взял гроздь бананов, полкило копченой колбасы и килограмм сахара, потому что сахар дома тоже закончился, а еще кофе, потому что кофе подходил к концу, а в «Солнечном круге» продавался как раз тот недорогой сорт кофе в зернах, который Меньшов предпочитал пить; в отделе консервированных продуктов он прихватил свиную тушенку, потому что давно не ел тушенки и решил поесть ее с вермишелью, но вспомнил, что вермишели дома тоже нет, и вернулся в отдел круп и изделий из теста. Он долго метался между полками, выбирая нужный сорт. Там было потрясающе много всякой вермишели, и лапши, и круп, и Меньшов совсем потерялся в этом разнообразии. Голова у него пошла кругом, и он схватил первую попавшуюся пачку. Молодая девушка с бэджиком на груди подошла к нему и спросила, чем она может помочь. А Меньшову как раз нужно было, чтоб кто-нибудь ему помог, именно в ту минуту он сильно нуждался в чьей-нибудь помощи, но у него не было друзей, которые могли бы помочь, и он попросил девушку, чтоб она открыла стеклянный шкаф, в котором хранятся крепкие алкогольные напитки. Девушка долго искала ключ от шкафа, но так и не нашла. Вызвали менеджера. Менеджер пришел не сразу: он хмурился и отвечал недовольным голосом, потому что его разбудили посреди приятного сна. Наконец шкаф открыли. Меньшов не глядя положил в корзину несколько бутылок: коньяк, ром и, кажется, виски. Далее ему пришлось выстоять длиннющую очередь. Работала всего одна касса, и пожилой мужчина в очереди возмущался, почему только один кассир на рабочем месте. Он требовал вызвать менеджера. Однако менеджера не вызвали, потому что он опять уснул и строго-настрого наказал не будить его до четырех. Девушка на кассе не смотрела в лица покупателям. Меньшову так хотелось, чтоб она посмотрела на него, но она не посмотрела. Она положила деньги в кассовый аппарат, подождала, когда машина распечатает чек, и отдала его Меньшову. Меньшов взял чек и с полным пакетом еды вышел на улицу. На тополях дрожали последние листья. В лужах отражались грязные ботинки. На балконе женщина прикрывала белье от дождя полиэтиленовой пленкой: ветер задирал углы пленки, она поправляла их, ветер снова задирал, она снова поправляла. Небритый мужчина подошел к Меньшову стрельнуть сигаретку. Меньшов протянул ему чек. Небритый мужчина потоптался на месте и отошел в сторону, размышляя, сколько странных людей ходит по улицам родного города. Меньшов дождался маршрутки и забился на заднее сиденье. Нельзя сказать, что он чего-то боялся или о чем-то думал; он не думал вообще ни о чем, просто глаза у него были пустые, а руки тряслись, и бутылки позвякивали в пакете.