Чтение онлайн

На другой день за обедом появилось жаркое из мяса акулы. Никому это жаркое не понравилось, так как мясо было жестко и сильно пахло рыбьим жиром. Зато голова оказалась отлично разваренной, и повар получил вполне заслуженные похвалы. Доктор тотчас же занялся черепом.

Проходил день за днем. «Наутилус» прибыл в Капштадт. Истратив один день на осмотр города и его окрестностей, путешественники запаслись подарками для начальников готтентотских племен и, наняв лошадей с несколькими проводниками, отправились в глубь страны.

Окружающие Капштадт горы замечательны странными очертаниями трех отдельных вершин. Одна из них длинная, довольно отлогая, с углублением посредине и с возвышенностями на концах. Другая – высокая, ровная и одинаковой ширины как у подошвы, так и на вершине. К этой горе прислонилась третья, вся в рытвинах и сплошь заросшая зеленью.

Все три горы имеют особые названия – Столовая гора, Львиная гора и Чортов пик. Из них особенно известна Столовая, названная так потому, что ее плоская вершина несколько похожа на стол. Больше же эта гора напоминает сундук.

Говорят, что Львиная гора похожа на спящего льва и, правда, она несколько напоминает какое-то лежащее животное. Когда Столовая покрывается облаками, то местные жители говорят, что «стол покрыли скатертью». Но стоит только облачку появиться на вершине Львиной горы, – и тотчас же все суда в гавани начинают готовиться к шторму. Вот какое важное значение может иметь – где появилось облако!

Местность за Капштадтом совсем не дикая. В первые дни своей поездки наши натуралисты беспрестанно встречали опрятные поселения, фермы и поместья. Здесь не видно было и хищных зверей, не было густого леса. Скоро обработанные поля уступили место обширным песчаным равнинам, кое-где покрытым низкорослыми кустарниками. Далее же потянулись однообразные луговые пространства – прерии, местами лишь украшенные цветущей геранью. По берегам немногочисленных речек росли олеандры и роскошно цвели разные степные растения. Растения Капской земли так разнообразны и многочисленны, что перечислить их здесь нет никакой возможности.

По мере удаления в глубь страны начали попадаться алоэ с их фантастическими цветами. Встречались стада антилоп, зебры, тушканчики. Ночью во время привала засверкали в темноте глаза гиен. Трусливые животные не решались подойти близко к месту стоянки и лишь издали, из-за кустов, оглашали местность своим хриплым неприятным лаем.

Ночью стало так холодно, что пришлось кутаться в шерстяные одеяла. На утро мальчики с нетерпением дожидались восхода солнца, чтобы поскорее продолжать путь, так как, по словам проводника, невдалеке должен был находиться первый крааль (поселок) готтентотов.

– А что, у этого племени есть свой король? – поинтересовался Франц.

– Да, его зовут Маземба. Он занимает самую большую хижину в краале, у него много жен. Он стар и болезненен, так что не может ни пасти свои стада, ни ходить на охоту.

– Что же он делает? – допытывался Франц. – Есть у него дети?

Проводник, сам принадлежавший к готтентотам, утвердительно кивнул головой и продолжал:

– У нас взрослые дети не остаются в хижинах своих отцов, а идут в рабочие к белым людям, иногда же и сами делаются хозяевами. Кругом Капштадта есть несколько готтентотов, которые занимаются скотоводством или имеют сыроварни. Ничто не заставит их возвратиться в леса к своим отцам.

– Взгляните! – воскликнул Гольм. – Там вдали виднеется крааль. Это, конечно, и есть местопребывание его величества Мазембы, короля готтентотского, страдающего, по всей вероятности, водянкой.

– Печальна участь этого старика, – заметил Больтен.

– А почему ты думаешь, что у него водянка? – спросил Франц.

– Эта болезнь – неизбежная участь каждого повелителя дикарей, всю жизнь проводящего в сырой землянке, почти в подземных пещерах, и до того ленивого, что иногда жены кормят его из своих рук, – отвечал Гольм. – Для такого человека нет никакой деятельности – ни умственной, ни физической. Он ест, пьет, спит, наказывает своих подчиненных и… опять спит. Все это до тех пор, пока болезнь и преждевременная старость не положат конец его бесполезному существованию. Ты это сам увидишь, особенно на плодородных островах южных морей. Там почти все старики страдают той или иной болезнью – следствие их малоподвижной жизни.

Проводник протянул руку.

– Смотрите – вот крааль Мазембы! – крикнул он, указывая на рассыпанные по склону горы землянки. – Здесь я родился, но мои родители живут теперь со мной в городе. Крааль этот очень богат, в нем есть даже источник свежей воды!

– Разве такое богатство встречается не в каждой деревне?

– О, нет! Многие из деревень должны довольствоваться дождевой водой, а то и сочными дынями. Впрочем, мои единоплеменники нуждаются в воде только для питья и мытья посуды. Коров и овец они гоняют на отдаленные пастбища, где имеется водопой.

– Вот как? А разве готтентоты не моют своего тела?

– Нет, они натирают его жиром.

– Это должно не особенно приятно действовать на носы европейцев, – заметил Больтен. – Ага, смотрите – вон показалась готтентотская молодежь во всей свой природной красоте.

С полдюжины голых ребятишек, заметив приближающихся белых, с громкими криками побежали к хижинам, из отверстий которых показались желтые лица готтентотов, мужчин и женщин. Они окружили путешественников большой толпой, не выказывая, однако, ни удивления, ни страха. Ясно было, что европейцы для готтентотов были не в диковинку.

– Вон там хижина Мазембы, – произнес проводник, – идите туда смело через крааль. Куаквы (так называют сами себя готтентоты) не сделают вам ничего худого.

Больтен потрепал проводника по плечу.

– Это хорошо, приятель, что ты так отзываешься о своем народе. Иди же и уведомь короля о нашем прибытии.

С остальными двумя проводниками путешественники медленно пошли через деревню. Обмазанные глиной хижины, или скорее – землянки, имели очень жалкий вид. Все они были грязны и вместе с конической крышей едва достигали двух метров в высоту. Низенькие отверстия, заменявшие двери, давали возможность попасть в хижину только ползком. Везде виднелась непролазная грязь, улица походила на болото. Некрасивые лица жителей, покрытые застарелой грязью, казались еще безобразнее из-за их полного незнакомства с водой. Звериные шкуры – одежда мужчин и женщин – имели пренеприятный вид и кишели насекомыми. Зато на шее у всех виднелись ожерелья из глиняных шариков черного и белого цвета, а на руках и ногах были браслеты из тонких кишок и жил.

Несмотря на свою бедность, куаквы оказались очень веселым народом и путешественников встретили с музыкой. Из всех хижин повылезали жители деревни, держа в руках выдолбленные половинки тыкв, и из трех струн этого первобытного инструмента принялись извлекать самые ужасающие звуки. Каждый играл что хотел, исполняя в то же время какую-то дикую пляску вокруг путешественников.

Под звуки кошачьего концерта, окруженные скачущими дикарями путешественники медленно шли через деревню. Вернувшийся переводчик объявил им, что король согласен их принять и сейчас выйдет к дверям своего жилища. Дикари проводили путешественников до самого жилья короля, все время не переставая играть и приплясывать.

Немного погодя из низенькой двери вылез, кряхтя и охая, сам повелитель готтентотов. Белые не поняли, конечно, ни слова из произнесенной королем речи. Франц со свойственной ему живостью подскочил к королю, взял его под руку и помог ему усесться на холмике рядом с хижиной. На желтом лице короля выразилось самое глубокое недоумение – неужели нашелся дерзкий, который осмелился прикоснуться к его священной особе! Он, прищурясь, осмотрел своих гостей, затем схватил первый попавшийся камень и швырнул им в толпу музыкантов. Музыканты перестали играть, а путешественники, воспользовавшись этим, разложили перед королем свои подарки.