Чтение онлайн

— А вы-то сами где работаете? Куда на вас писать от имени администрации, как на собутыльника?

Три месяца с тех пор минуло, а вот рассказываю, до сих пор в жар бросает. В самом деле, ну чем я докажу, что вел себя вполне прилично, пива попить не успел и даже жалобную книгу не требовал?

...А на экране между тем драма. Этот юноша, который любил королеву, проведал, что она, оказывается, из Шантэклера, и теперь горюет. Скоро топиться пойдет. Дескать, певица ему не пара. Такое у него превратное представление о человеческом равноправии... Кандидат химических наук не выдержал, слез с колен сына-майора и ушел...

А я между тем думаю о равноправии. Это ж каким надо быть остолопом, чтобы топиться из-за того, что твоя любимая работает в системе общественного питания или, скажем, розничной торговли! Я даже мысленно не могу представить себе подобного у нас, да еще теперь, когда бурно растущая сфера услуг и торговля стали воистину молодежными отраслями народного хозяйства. Вспоминаю, сколько славных парней толпится вечером по соседству, у галантерейного магазина, ожидая после работы подруг. Нет уж, голубчик из Шантэклера, бреди в одиночку своей последней тропой к волнам, нашим ребятам с тобою не по пути!

Впрочем, вряд ли есть резон слишком азартно доказывать, что социальное положение нашей певицы, официантки или продавщицы телевизоров отнюдь не является препятствием к счастливой любви. Тут все предельно ясно, сто четыре страницы про любовь уже написаны, и я вижу свою задачу только в том, чтобы заполнить страницу сто пятую.

Эта страница тоже про любовь, но особого рода. Эта страница про любовь к своей профессии и любовь к людям. Или, точнее, о том профессионализме, высот которого трудно достичь без любви к людям.

Недавно мне довелось присутствовать на дружеской встрече с коллективом одного универмага. Прекрасные юноши и девушки, красивые, воспитанные и приветливые. Но одна из них сказала:

— Я лично ничего не имею против улыбок, которых от нас требуют. Но надо учесть, что сейчас, при самообслуживании, улыбаться стало труднее. Смотреть надо в оба. И вообще, если уж улыбаться, то друг другу, на основе взаимности.

Да, что может быть лучше взаимности! Покупатель и продавец, будьте взаимно вежливы! Четыре улыбки заменяют стакан пастеризованного молока!

Все так. Но если обоюдная любезность желанна, то обоюдные жалобы как-то идут вразрез с идеальными представлениями о сервисе. И вряд ли дело улучшится, если наряду с обычными жалобными книгами в ателье и буфетах будут заведены жалобные книги на клиентов. Ибо, когда я улыбаюсь продавщице, — это вежливость, любезность, приветливость, а когда она улыбается мне — это тоже вежливость, тоже любезность, тоже приветливость, но плюс служебный долг.

Радушная улыбка... Угодливая осклабленность... Усмешка превосходства... Презрительная ухмылка... Официальная улыбка... Вряд ли редакция позволит мне изводить дефицитную бумагу на изображение мимической гаммы лица, губ и глаз, показывающей расположение и злобу, удовольствие и разочарование, приподнятость и равнодушие. Но может ли обычная девушка, вчерашняя школьница, не только не актриса, но, возможно, потерпевшая сокрушительную неудачу на приемных экзаменах во ВГИК, — под силу ли ей избрать из множества вариантов ту единственную улыбку, которая отражает привет и радушие? Не слишком ли многого требуем мы от простого, так сказать, смертного? Тем более что, будем откровенны, далеко не все покупатели и клиенты являют собою идеал собеседника, эталон душевной устойчивости.

Я видел, как изводил молодого симпатичного официанта некий занудливый старикашка.

— Уберите скатерть, она несвежая!

— Одну минутку, — с любезнейшей улыбкой отвечал официант, смахнув со стола белоснежную скатерть и мгновенно постелив другую, впрочем, такую же идеально накрахмаленную.

— А суп? Это разве суп? Это черт знает что! Надо было сразу предупредить, что у вас бульон мутный, как помои!

— Простите, но, по-моему, бульон прозрачный как стеклышко.

— Плевать я хотел на ваше стеклышко!

— Одну минутку, сейчас заменю.

Старичок подозрительно поковырялся в горчице, уронив изрядный ком ее на скатерть. При этом он не только не извинился, но даже запричитал визгливо:

— Горчицу не умеют заварить как следует, а еще ресторан называется! Безобразие! — И в гневе разбил бокал.

Ни слова упрека не вырвалось из растянутых любезной гримасой губ молодого официанта. И не успел я мысленно восхититься его потрясающим самообладанием, как на столе уже была новая скатерть, новая горчица, новый бокал и новый суп.

Уж не знаю, чем не угодила привередливому старцу прекрасно зажаренная рыба, которую он, ухватив сморщенными пальцами за хвост, чуть ли не тыкал в лицо невозмутимо приветливому парню. Я этого уже не слышал. Весь дрожа от возмущения, я направился к унижаемому и оскорбляемому работнику общепита, чтобы предложить свои услуги для усмирения клиента.

— Ни в коем случае! — испуганно остановил меня официант, — Это наш председатель квалификационной комиссии. Вот если бы не он, а вы разбили бокал, — тут он посмотрел на меня со странной мечтательностью, — я бы показал, как умею улыбаться...

Да, мне бы он, вероятно, улыбнулся не так. Но меня в данном случае заинтересовало другое. Я вдруг предельно четко осознал: большинство тех, молодых работников сферы обслуживания, которые порою облучают клиентов угрюмыми взглядами, прекрасно ведают, что такое хорошо и что такое плохо. Просто экзамен на квалификацию они сдают не каждый день, а раз в несколько лет, а потому далеко не в каждом клиенте видят председателя или, на худой конец, члена комиссии. Все остальные, так сказать, равноправны, они «такие же, как и мы», и улыбаться им можно разве что на основе взаимности. Иначе: «Что я им, холуй!»

Ох уж эта основа взаимности! Хотя мы с вами твердо решили, что ни за что не пойдем топиться, полюбив работницу кафе, все же с подобным «равноправием» следует разобраться.

С тех пор как человечество пришло к выводу, что одному и тому же индивидууму нецелесообразно быть одновременно и академиком, и плотником, и швецом, и жнецом, и на дуде игрецом, словом, с тех пор как всеобщее разделение труда стало свершившимся фактом, основа взаимности далеко ушла от примитивного обмена чем угодно: санями, валенками, самолетами или улыбками. Другими словами, полного, тютелька в тютельку, равноправия в процессе производства нет и быть не может. Я дремлю под гул моторов, а в это время пилот самолета неотрывно следит за приборами. Я читаю газету, шевеля пальцами в безразмерном носке, а сапожник спешно и качественно вгоняет гвозди в мою прохудившуюся подошву. Вы сейчас сладко спите, а я пишу этот фельетон... И так во всем!

Давно и неопровержимо установлена четкая взаимосвязь между ростом товарооборота и качеством товаров. Но, вероятно, если бы мы обратились к экономистам и социологам, они сумели бы показать не менее четкую, в цифрах выраженную взаимосвязь между ростом товарооборота и качеством улыбок, между выполнением торговых планов и любезностью продавцов, официантов, работников бытового обслуживания. Сегодня все больше товаров навсегда лишаются надоевшего определения «дефицитный», и соответственно особенно заметным и нетерпимым становится дефицит профессионального мастерства, профессиональной четкости и профессиональной культуры.