Чтение онлайн

Женщин до сорока пяти он начал шлепать сразу же после первого обеденного перерыва. Шлепал он их не больно, растопыренной пятерней, улыбаясь, не вынимая сигареты из зубов, по тому месту, которое пониже поясницы.

— Выпьем, бедная старушка соответствующей юности моей! — восклицал он при этом, жизнерадостно скалясь и нахально перевирая классика.

Женщины обижались, грозили пожаловаться начальнику бюро, а дедушка Валентайн орал в ответ:

— Спокойно, бабье! Выше знамя среднерусского равнинного юмора!

А еще он рассказывал анекдоты. Боже, что за адское остроумие перло из его уст! Началось с заячьей серии. Мирный пугливый зверек предстал перед слушателями как пьяница, лодырь, очковтиратель и сексуальный маньяк. Через неделю все конструкторское бюро остро ненавидело серого грызуна и единодушно сочувствовало кровожадному волку. Но и ненавидело и сочувствовало втайне, про себя, чтобы не дать оснований для страшного обвинения. Обвинения в отсутствии чувства юмора.

Вы ведь знаете, как важно нынче обладать чувством юмора. Хоть какого-нибудь. Хоть самого завалящего. Любой работник интеллигентного труда скорее откажется от льготной путевки в лучший санаторий, чем признает за собою невосприимчивость к смешному. Поэтому некоторые предпочитают хохотать не оттого, что им очень смешно, а исключительно по той причине, что очень не хочется быть осмеянными.

И немногие решались воздерживаться от хохота, ибо дедушка Валентайн предварял очередной анекдот неизменной репликой:

— Слухай сюды, публика! Доставлено новое произведение! Пошло, но смешно!

«...но смешно» — это действовало гипнотизирующе. Одни смеялись интенсивно, другие — с натугой, превозмогая себя. Первых Валюня называл шустриками, других, соответственно, — мямликами. Мямликов он третировал, обвиняя в гастрите и злоупотреблении манной кашей.

— Иди лучше съешь свою манную кашу! — презрительно отметал дедушка Валентайн робкие протесты против самых сногсшибательных образцов его юмора. Подразумевалось, что, будь этот оппонент истинным мужчиной, способным к поеданию жареного мяса с острыми приправами, он, безусловно, с наслаждением воспринял бы «произведение».

Первой уволилась Ирина 3. — опытная и умелая чертежница. Даже понимая умом, насколько несовременно и позорно обижаться на пошлепывание растопыренной пятерней, она никак не могла совладать со своими чувствами. Она обижалась, плакала и наконец обратилась за помощью к начальнику бюро.

— Вэвэ! — сказал Валюня, призванный к ответу. (Начальника звали Василий Владимирович, зачислять его в шустрики или мямлики дедушка Валентайн поостерегся, но зато с ходу стал называть его «шефунчик» — заочно, и Вэвэ — в глаза. Начальника, честно говоря, раздражала эта собачья кличка, однако сказать об этом честно он стеснялся, чтобы не прослыть в коллективе сухарем, ретроградом и бюрократической личностью.) — Что ж это получается, а, Вэвэ? Я ее что — в ресторан приглашал? Тюльпаны ей подносил? Ручки целовал? На черноморское побережье Кавказа увозил? Брильянты ей покупал? Будь оно так — все правильно, обсуждайте, наказывайте, лепите мне строгача за моральное разложение! Я не против! А тут просто шутка, к тому же — безболезненная. Она шуток не понимает — а я, выходит, виноват?

— Ты в самом деле, Ира, того... — говорил потом чертежнице начальник, пряча глаза. — Шутка — а ты обижаешься... Знаешь ведь — он человек жизнерадостный, с юмором...

А Георгий Георгиевич, старший конструктор, один из самых безнадежных мямликов, уволился совсем уже изза пустяка. Исчерпав звериную жилу, дедушка Валентайн перешел на взаимоотношения Пушкина с Лермонтовым. Хотя не секрет, что два гения поэзии в жизни знакомы не были, Валюня в своих байках неизменно сводил их вместе. Он сталкивал их в ситуациях, за которые и автор «Медного всадника» и творец «Мцыри», отличавшиеся, как известно, тонким чувством юмора, обязательно вызвали бы Валюню к барьеру. Причем особой бездарностью были отмечены экспромты, которые Дедушка Валентайн вкладывал в уста великих поэтов. В частности, создатель несравненного «Демона» рифмовал «ботинок» и «полуботинок».

— Нет, это уже невыносимо! — воскликнул в сердцах Георгий Георгиевич и покинул бюро навсегда.

Ряды мямликов редели. И трудно сказать, до какой степени интеллектуального убожества довел бы своим юмором Валюня, если бы на место Георгия Георгиевича не пришел другой инженер.

— Вы мешаете мне работать! — резко оборвал он дедушку на половине очередного анекдота.

— Вас ист дас? — недоуменно воскликнул признанный юморист. — У тебя что, украли чувство юмора? Я же сразу предупредил: пошло, но смешно!

— Что пошло — то не смешно! — отрезал инженер. — И вообще, не путайте жизнерадостность с развязностью.

Точное слово было сказано, и оно знаменовало конец. Это сразу же стало ясно всем. «Почем опиум для народа?», «Не корми нас своей манной кашей», «Парниша, хамите!» — весь свой арсенал извлек дедушка Валентайн для отбития атаки, но все было напрасно. И как-то сразу прояснилось, что работник он никудышный, и осточертел до смерти, и вообще если местком не примет немедленных мер, неутомимому анекдотчику устроят «темную».

До рукоприкладства, к счастью, не дошло. Дедушки Валентайна не стало. Лишь отголоском доносились потом его отзывы о бюро как о ханжеском скопище.

Напрягаться в поисках научно обоснованных тезисов для доказательства того, что культура поведения ничего общего не имеет с ханжеством, — вот это было бы воистину смешно. Конечно, особенность шутки была и остается неизменной: ее, шутку, можно понять или не понять, но объяснить — невозможно. Но из этого, безусловно, не должно вытекать, что неприятие любого остроумия или, будем предельно точны, покушения на таковое, непременно свидетельствует о врожденном уродстве. Ибо как развязность ничего общего не имеет с юмором, так и отрицание скабрезности и пошлости далеко от надменной неулыбчивой чопорности. Если бы эта простая истина стала всеобщим достоянием, ряды докучливых остряков и анекдотчиков изрядно бы поредели. И поредеют, если те, кого дедушка Валентайн презрительно нарек мямликами, перестанут ими быть в действительности.

Если в ответ на анекдот с подробностями, от которых краснеют даже многодетные отцы, они не будут конфузливо улыбаться, а скажут прямо и резко:

— Кончай треп! Что пошло — то не смешно!

ВПРЕДЬ ИМЕНУЕМЫЕ

Как удалось впоследствии установить, виновницу звали Клавдия. Но установили это слишком поздно, когда цветы завяли и превратились в тлен, а сама Клавдия уволилась из Мострансагентства и даже переехала на новую квартиру.

— Конечно, можно разыскать Клавдию через Горсправку, — задумчиво сказали Г. Горжеткину в агентстве, — только вам-то какой в этом прок? Премии ее теперь не лишишь, даже выговора не объявишь. Впрочем, если хотите, можем объявить выговор ее начальнице. Она, правда, у нас тоже новенькая, но ничего, вытерпит.

— Зачем мне ваши выговора? Лучше верните мои пять рублей.

— А где они, ваши пять рублей? Это еще надо уточнить.

— Вот и уточняйте.

— Нам уточнять некогда. У нас план. Хотите выговор — пожалуйста, а больше ничем помочь не можем.

Пришлось Н. Горжеткину самому выяснять, как сложилась доля его пятерки. Той пятерки, которую он послал в агентство с просьбой вручить букет цветов жене фронтового друга в день ее рождения. Но никаких цветов жена друга не получила, да и след пяти рублей затерялся в лабиринте бухгалтерии агентства.

Самодеятельное расследование, предпринятое настойчивым Горжеткиным, принесло ему лишь добавочные огорчения. Мало того, что его цветы не дошли до именинницы. Посланные с чистым сердцем и добрыми намерениями, они тем не менее из предмета тихой радости превратились в заряд, взорвавший спокойствие двух семей.

Для начала заметим, что вручили цветы не в указанный заказчиком день. Впрочем, это практически не имеет значения, поскольку — не по указанному адресу. То есть номер дома был верный, но вместо квартиры № 12 букет принесли в квартиру № 82. Однако в квартире № 82 никого не оказалось, поэтому цветы оставили в квартире № 79 — для передачи.