Командующий фронтом
Шрифт:
Тысяча девятьсот девятнадцатый год был для молодой Советской республики самым тяжелым. С юга двигалась с помощью англичан и французов «Добровольческая армия» Деникина. Захватив Украину, она продвинулась севернее Харькова. Колыбели революции — Петрограду — угрожал Юденич. В Архангельске англичане душили советских патриотов руками генерала Миллера. Из Сибири наступал адмирал Колчак, он даже дошел до Волги. Тогда Ленин дал телеграмму Реввоенсовету Восточного фронта: «Если мы до зимы не завоюем Урала, то я считаю гибель революции неизбежной». Красная Армия в конце апреля перешла в решительное контрнаступление и нанесла поражение Колчаку. На Дальнем Востоке американцы, японцы, англичане и французы помогали Семенову, Калмыкову, Розанову и Покровскому.
Из всех портов Европы и США шли во Владивосток транспорты с оружием, боеприпасами и обмундированием.
По всей стране боевым призывом проносились слова: «Социалистическое отечество в опасности!» Со стен домов красноармеец на плакате обращался к тыловику с вопросом: «Что ты сделал сегодня для фронта?»
Десятки тысяч молодых коммунистов уходили на фронт.
Героическое сопротивление народа, руководимого Коммунистической партией, вскоре резко изменило обстановку. Фронты дрогнули, враг стал откатываться.
Раскаты орудийных залпов уже гремели в Забайкалье. Отважные воины Красной Армии подходили к Иркутску, готовясь захватить Колчака живьем.
Весть о продвижении Красной Армии вызвала буйную радость в сердцах партизан. Но сколько ни подсчитывал Лазо свои силы и силы врага, он все еще приходил к неутешительному выводу: противник был во много раз сильнее.
— Надо помножить оружие партизан на их боевой дух, на преданность советской власти, — говорил Лазо на заседании подпольного комитета партии, — и тогда мы превзойдем силы противника.
— Готовьте главный удар по Сучану! Взорвите подъемники на перевалах! — советовал Всеволод Сибирцев Лазо. Они уже успели трижды встретиться, вспомнить институт, Федора Кодряну, Тихона и даже белые петербургские ночи.
Лазо выслушал все советы и наставления и дал обязательство комитету партии представить через два дня план нападения на Сучан. Долго он беседовал у Глазкова с горняками, расспрашивая, что именно надо разрушить на шахтах, чтобы прекратить добычу угля. Много времени он уделил железнодорожникам, знавшим устройство подъемников на перевалах. Каждому отряду было определено место в боевом порядке и поставлены боевые задачи.
Когда на сопки спустилась ночь и в темном небе зажглись звезды, Лазо вызвал своего помощника по Цимухинскому отряду Аврелина и сказал:
— Езжай в отряд и выводи его на исходные позиции.
Накануне, будучи у цимухинцев, Лазо выступил с речью, которую закончил словами: «Как для обильного урожая требуется влага, так для победы пролетарской революции требуется кровь революционеров, и мы всегда должны быть готовы отдать эту кровь». Уезжая из отряда, командующий увидел, как у коновязи боец чистил лошадь. Почистив, он выбил щетку о зубчатую насечку скребницы и со свистом сдул пыль. Это очень понравилось Лазо: было видно, что Шевченко и Мелехин с помощью Машкова навели дисциплину, а партизаны подтянулись и стали серьезными, требовательными к себе. «Жаль, что нет Гаврилы Ивановича», — подумал он и сказал Попову:
— Напомни мне написать письмо Шевченко.
Аврелин тоже слушал речь Лазо у цимухинцев. И вот сейчас, получив приказ вывести отряд на исходные позиции, он вспомнил заключительные слова командующего и сказал:
— Товарищ главком, сотенные и взводные просили передать, что они готовы отдать свою кровь, но только дорогой ценой.
Лазо одобрительно кивнул.
Наступление началось одновременно в нескольких пунктах Сучанской долины. В один и тот же час партизаны, подкравшись к вражеским лагерям, подняли их гранатами и ружейной стрельбой.
В каждом отряде были подготовлены свежие кони для Лазо. Вихрем мчался он из отряда в отряд и, мгновенно оценивая обстановку, появлялся в цепи бойцов. Воодушевленные его присутствием, партизаны смелее бросались в бой.
От Лазо ни на шаг не отставал Миша Попов, но если надо было, то он мчался один, унося в кубанке или за пазухой приказ командующего.
На станции Сица раздался оглушительный взрыв, и раскаты его волнами разнеслись по Сучанской долине — это взлетели в воздух подъемники. Взлетели подъемники и на перевалах Бархатной, Тахэ и Сихотэ-Алиня.
Вражеские войска отступали в беспорядке. Безуглов с полусотней конных партизан смело врезался в их ряды и рубил без устали. Шевченковские бойцы не уступали безугловским.
В полдень Лазо получил первые донесения. Сосинович занял Кангауз и Моленный Мыс. Петров-Тетерин ворвался на станцию Фанза. Аврелин захватил Ново-Нежино. Сучанская ветка была выведена из строя, интервенты остались без угля.
Задание подпольного комитета партии было выполнено.
Над Владивостоком опустилась ночь. На улицах горели яркие фонари, в море мерцали огоньки, но генералы Калмыков, Розанов и Рождественский уже знали, что завтра город не получит из Сучана ни одного пуда угля, что паровозные топки погаснут, что улицы погрузятся в темноту. Какой толк был в насмешках над партизанскими берданками? Ведь этими берданками голь перекатная побила американцев и японцев, вооруженных первоклассной техникой! И уж главный виновник взрывов на станциях и рудниках, бесспорно, неуловимый Лазо. И премия за его голову не соблазнила никого среди партизан — у них не оказалось ни одного предателя.
В самом Владивостоке произошли необычайные события. Сначала забастовали железнодорожники службы тяги, за ними служащие военного и торгового порта, Добровольного флота и наконец рабочие железнодорожных мастерских.
Рождественский не находил себе места. Корнеев больше не приходил к нему, но генерал не раз вспоминал своего спутника, с которым ему пришлось играть в шахматы, и никак не мог поверить в то, что под видом скромного и вежливого инженера Анатолия Анатольевича, блестяще говорившего по-французски, скрывался большевистский комиссар Лазо. «Не могут быть у большевиков такие культурные люди, — думал он, — но если они действительно есть, то что это за большевистская доктрина, к которой тяготеет так много интеллигентных людей?» Он готов был серьезно размечтаться, но помешал телефонный звонок. Генерал услышал в трубке голос Хорвата, к которому он питал неприязнь. Рождественский владел документами, уличавшими Хорвата, управляющего Китайско-Восточной железной дорогой еще с царских времен, в крупных взятках.
Адъютант Рождественского, не выпуская отводной трубки, прислушался к разговору:
— Генерал, это правда, что вы ехали в одном купе с Лазо и играли с ним в шахматы?
Рождественский вскипел:
— Эту провокацию распространяет какой-то капитан, которому я лично отрежу кончик языка.
— Слухами земля полнится, — захихикал Хорват.
— А я слышал, что вы решили породниться с Рокфеллером, — резко сказал Рождественский.
Хорват ничего не ответил и повесил трубку.
«Началась грызня, — подумал адъютант, — этак может все печально кончиться».
В ту же ночь Хорват, узнав о продвижении Красной Армии, отправил Колчаку телеграмму:
«Сведения об отступлении Сибирской армии отразились катастрофически на курсе сибирских денег — рубль дошел до двух копеек. Этим обстоятельством, как наиболее выгодным средством для враждебного против правительства выступления, воспользовались большевистские вожди, чтобы провести под видом экономической — политическую забастовку, имеющую цель расстроить транспорт.
В Никольско-Уссурийском организована большевистская контрразведка с участием местных земцев. Общим руководителем большевиков здесь является Лазо. Во Владивостоке идет подпольная работа большевиков.
В Сучанском районе правительственные отряды, совместно с отрядами союзников, предприняли планомерное очищение района от большевиков».