Чтение онлайн

Стал после этого чаще дома бывать, тут и понял, что жена ему давно неверна. Запил. Как-то раз вышел из дому, начал с пива на автобусной станции, а потом сам не помнил, как очутился в Москве.

Через неделю прочухался, когда деньги кончились.

Хотел ехать назад, но потом одумался. Понял, что и так не пропадет. Всю обиду на мир Щукин вымещал на самом себе, не кривясь и не брезгуя, доедал остатки пиццы и хотдогов в привокзальных забегаловках. Временами подрабатывал, чаще всего от проводников перепадали ему пустые бутылки, а в обмен на них Щукин подметал и мыл купейные вагоны.

С такими предложениями обращались именно к нему. Наверное, внушали уважение орден и две медали, которые Семен берег пуще глаза, как ни прижимало — продать их не соглашался. Знал, получены они не просто так. За них заплачено кровью и жизнями.

Он отпустил окладистую бороду, длинные волосы, лицо его покрыл несмываемый загар, загар человека, весь день проводящего на улице. Милиция особо не донимала, лишь когда ложился пьяным спать возле батареи, будили. Тогда кавалера ордена и просили убраться куда-нибудь подальше. Но просили вполне вежливо, испытывая уважение к его офицерскому званию.

Было в его сегодняшней бомжовской жизни что-то от прошлого — армейского, хоть карикатурное и испохабленное, но все же: искренняя мужская дружба, взаимовыручка, да и люди ему попадались интересные. Что ни человек, то целая книжка воспоминаний.

За годы, проведенные на вокзалах, Щукин успел обжиться, даже имел свой постоянный уголок, который достался ему в наследство от умершего прямо в зале ожидания бомжа с университетским образованием — философа Димы.

«Квартирка, такой и позавидовать можно, в центре города, со стальной дверью», — как любил шутить Щукин.

Стальной дверью являлся люк теплотрассы, расположенной неподалеку от подъездных путей на задворках вокзала возле товарного склада. Горячая труба, которая спасала даже в тридцатиградусные морозы, настил из досок, оторванных от забора, матрац, позаимствованный в вагоне, и даже регулярно воруемое белье с черными угловыми штампами, свидетельствующими о его происхождении из поездов дальнего следования. Люк своей квартиры Семен Щукин всегда закрывал тщательно.

Поднимал он его металлическим крючком, с которым никогда не расставался. Так что попасть в его убежище в отсутствие хозяина могли разве что ремонтники. Эксплуатационники теплотрассы знали о постояльце, но выгонять его не спешили, тот регулярно ставил их в известность о неполадках, мелкие исправлял сам, держал пару котов, которые гоняли крыс, грызущих кабели связи, да еще в виде арендной платы иногда проставлял бутылку. Зла на Щукина никто не держал, вреда он никому не сделал.

Может, именно поэтому, когда Курт наводил справки о бомже с документами, который не так уж часто залетает в милицию, ему указали на Щукина.

Это был звездный час в его жизни. Тормоз по заданию Курта, который не очень любил попадаться будущим свидетелям своих преступлений на глаза, привез ему костюм, свозил в баню, парикмахерскую, где клочковатую бороду аккуратно подстригли, затем были визиты к нотариусу, к представителям исполнительной власти. Щукин даже подержал в руках документ, удостоверяющий, что он является владельцем фирмы «Долида». А главное, у него появились пятьсот долларов, плата за два дня разъездов и вынужденного воздержания от спиртного.

Семен Щукин просил дать ему мелкими бумажками, но Тормоз сунул ему пять хрустящих стодолларовых банкнот и резонно заметил;

— Все равно пропьешь.

Это замечание раззадорило Щукина.

«Пропью, но не все», — подумал он и вернувшись на вокзал, сдав сотку, купил первые подвернувшиеся под руку духи, сел на электричку и поехал в Калининград. Там вручил онемевшей от неожиданности жене флакон, дочери вторую сотку, вечером напился до такого состояния, что жена вытолкала его из квартиры и крикнула на прощанье:

— Валяй туда, откуда притянулся, бомж проклятый!

— Я не бомж, я — бизнесмен, — заплетающимся языком проговорил Щукин и плюнул.

Но плевок не долетел до жены, та успела захлопнуть дверь, и белесый комок слюны повис на медной шляпке обойного гвоздя.

— Сука ползучая, — неопределенно выругался Щукин и, как ему показалось, молниеносно перенесся в Москву.

Во всяком случае, он уже очнулся, стоя над люком теплосети с заостренным крюком из шестимиллиметровой проволоки.

— Ключик ты мой! — ласково погладил его Щукин и пропустил острие в круглое отверстие люка.

С трудом сдвинул его и спустился в пышущее теплом жерло колодца.

Несмотря на бестолковый образ жизни и постоянное пьянство, силы еще не покинули его. Может, сказывалась армейская закалка и прошлые тренировки, в свое время он мог подтянуться шестнадцать раз на турнике и раз десять присесть на одной ноге «пистолетиком»

Потянулись золотые деньки, остатки денег он тратил бережно, расходуя их только на водку, все остальное перепадало от добрых людей. Его авторитет среди вокзальных бомжей вырос, теперь Щукин не хотел терять достигнутых им высот в социальном положении.

Это только кажется, что став бомжем, можно лишь опускаться — ниже и ниже, к самому дну В обществе, отделенном от официального, тоже существуют свои табели о рангах. Есть пропащие, есть перспективные.

И Щукину повезло еще раз, может быть, потому что он считал себя счастливым, везунчиком, философски относясь к невзгодам жизни.

Цыганам, державшим монополию на сбор милостыни в метро, уже давно никто не подавал, разве приезжие. Не помогало и то, что их женщины красили волосы в соломенный цвет, сажали детей в инвалидные коляски, обвешивались плакатиками, извещавшими о том, что ребенку срочно требуется платная операция. Еще какое-то время они вполне успешно выдавали себя за беженцев из Абхазии, Таджикистана, Карабаха. Благо, москвичи не очень-то умели отличить черных, как смоль цыган от таджиков, армян и грузин.

Но с началом войны в Чечне и эта легенда перестала действовать Все, и даже цыгане, резко для жителей столицы сделались просто «черными». В те дни, когда русские солдаты гибли на Кавказе, даже у тех, кто понимал несправедливость войны, не поднималась рука дать деньги «черным». Непременно в глубине сознания возникала мысль «женщина с ребенком тут стоит, а ее муж сейчас наших ребят расстреливает».

Но и тут цыганская мафия сумела обратить нелюбовь к лицам кавказской национальности себе на пользу, они нашли себе замену, навербовали пару сотен калек, преимущественно молодых ребят с чисто славянской внешностью, и сдали им в аренду свои места.

Теперь те со значками ВДВ, с купленными на базаре медалями, в чистом отутюженном камуфляже ездили по мраморным подземельям Москвы в инвалидных колясках, предлагая подать ветеранам афганской или чеченской войны, в зависимости от собственного возраста или возраста того, к кому обращались.

Попадались среди них и настоящие ветераны, но таких были единицы. Выручка собиралась приличная, до полумиллиона за день, тысяч сто приходилось уплачивать милиции за то, что разрешала заниматься нищенствованием, триста тысяч забирали цыгане за предоставление крыши и тысяч сто пятьдесят — двести, если, конечно, не удавалось припрятать часть денег, оставалась самим лжеафганцам, лжечеченцам Публика, разъезжавшая по метро в инвалидных колясках, конечно же, была не очень надежная. То запьет кто-нибудь, то в больницу попадет, то решит деньгами не поделиться… Вообще, текучка кадров тут существовала такая же, как и на любом другом предприятии. Раз проштрафившихся назад не принимали.