Чтение онлайн

Распоряжение свыше Гете не повредило, как не повредило оно и торжествам по случаю его дня рождения. Сравнивать было не с чем: день рождения Фридриха Вильгельма III широкими кругами немецкой и мировой общественности никогда не отмечался. Но зато в произведения крупнейшего поэта и писателя Германии могли вмешиваться цензоры, и даже самые глупые. В Вене и в Мюнхене был запрещен «Вертер», «Эгмонт» — в Берлине, в Линце — «Фауст». Наиболее постыдные покушения на произведения Гете последовали после смерти поэта. Драмы его шли на сцене возмутительно изуродованными. Но если бы только изуродованными! К усопшему поэту примазалась орда соавторов, которые переписывали и по этикету причесывали неприемлемые для королевского двора выражения.

В «Эгмонте» граждане Брюсселя, страдающие под игом испанской тирании, тост за свободу провозглашать не могли. Это громкое слово, кое-кому оскорблявшее слух, было вычеркнуто цензурой, будто такого и нет в немецком языке. Поднимая бокалы, граждане Брюсселя должны были восклицать: Да здравствует порядок и братство! [165] А то, что текст терял от этого смысл, цензоров не заботило.. [166]

Но глупее всего обкорнала цензура «Фауста». «Растрепанный» шедевр, испытав на себе старательность и рвение цензоров самых разных городов, вышел из идеологической парикмахерской как положено причесанным, напомаженным, спрыснутым духами, ласкающим чувства придворным красавцем. Проиллюстрирую этот вдохновенный труд несколькими примерами. В оригинале:

Faust

Цензоры, объявившие войну всем скрытым от глаз частям женского тела, грудь заменяли по возможности губами. Но в этот отрывок «губы» не подходили по смыслу, и цензор ничтоже сумняшеся вычеркнул «грудь», «ложе» и прочие непристойности, «чулочную подвязку» заменив остроумно «браслетом»:

Было еще одно место, где «губы» не могли заменить «грудь». Фауст восклицает:

Цензор нашел выход:

В другом месте Мефистофель подбадривает Фауста:

Это никак нельзя было оставить в таком виде. Порядочные дамы еще подумают, что в ее комнате Фауст воспользуется случаем и… Тем более, что об этом свидетельствует ребенок, брошенный впоследствии в воду. Но настолько недвусмысленно выражаться, по возможности, все же не стоит. Решение:

Мефистофель не имел права сказать даже: «Nun, heute nacht —?» А только: «Nun, heute —?» [173] Стыдливый цензор бесстыдно переписывал местами целые строфы, периоды. На сцене, публично, Фауст не смел так выражать любовное томленье:

Ну и распутство! Публично ласкать женские груди, да еще целый час! Будь ты, доктор Фауст, добродетельней:

Брезгливому цензору претили, конечно же, и крошечные домашние твари, которых Гете не смущается открыто называть блохами. Но так как песню Мефистофеля о блохе, спетую в погребе Ауэрбаха в Лейпциге, выбросить полностью он все же не мог, то смягчил по крайней мере то, что задевало королеву.

Цензор зачеркнул «королеву» и сверху надписал «хозяйка». Получилось вполне логично: коль блохи завелись у служанки, они, естественно, перешли и на хозяйку.

Раз цензура обращалась так с самим Гете, можно представить, как страдали от нее авторы не столь значительные. Характерно руководство, в котором Хэгелин излагает им самим испытанные на практике принципы деятельности всякого хорошего цензора. Франц Карл Хэгелин, австрийский правительственный советник, сорок лет проработал книжным цензором, а с 1770 по 1804 год, то есть 35 лет, — театральным цензором в Вене. Этот несчастный 35 лет подряд прочитывал все рукописи и на каждую с бюрократической неукоснительностью писал рецензии. Написанное им руководство свидетельствует о том, насколько подорвал его здоровье тяжелый литературный труд. Опубликованное по случаю двадцатипятилетнего юбилея служебной деятельности Хэгелина руководство представляет собою настоящий справочник цензора. [177]

Главные принципы:

Театр — школа добродетели. Разрешаются, следовательно, только такие пьесы, в которых торжествует добродетель и наказывается порок. Ненаказанный порок несовместим со служением нравственным и поэтическим истинам.

Диалоги должны строиться так, чтобы не скандализировать высоконравственную и благовоспитанную публику. И никаких двусмысленностей. Целесообразно также, чтобы цензор присутствовал на спектаклях самолично, следя за тем, чтобы актеры паузами, жестами или экспромтами не придали безобидным фразам непозволительных смысловых оттенков. Категорически воспрещается выводить на сцене императоров, королей и священнослужителей. Не допускать ни под каким видом пьес библейского содержания. Изымать из диалогов все библейские аллюзии. «Стар, как Мафусаил» говорить нельзя, заменой могут быть выражения типа «стар, как Нестор». Нельзя поминать и мудрость царя Соломона; а ежели идет речь о мудром человеке, то сравнивать его можно лишь с Солоном.

Дворянство следует изображать на сцене лишь в выгодном свете. Об угнетении и эксплуатации крепостных говорить нельзя, даже если это действия не самого помещика, а его присных. А ежели паче чаяния актер — человек благородного происхождения, то в роли его не должно быть ничего, что несовместимо с рангом и достоинством дворянина. [178] И вообще запрещается выводить, а тем более критиковать представителей высших сословий. Выводить на сцене военных можно лишь с предельной осторожностью. Военную форму можно представлять только обобщенно; носить военную одежду, существующую в действительности, актерам запрещается. В пьесах вместе с тем не должно быть никаких событий, которые хоть в малейшей степени отпугивали бы простых людей от службы в армии. Особенно необходимо следить за тем, чтобы военные персонажи высоких рангов не были замешаны в любовных историях и прочих нравственных излишествах.

Вообще же любовные истории можно выводить на сцене лишь при условии, что они закончатся браком. За исключением предложений заключить брак, женщины на сцене не имеют права принимать любовные предложения, разве что с умыслом опозорить назойливого кавалера. Разводы в какой бы то ни было связи должны быть изгнаны со сцены раз и навсегда. Все брачные проблемы следует разрешать в пьесах благоприятно; это принципиально, ибо «в интересах государства способствовать законным бракам и законному деторождению». Одна из пьес, попавших в руки Хэгелина, заканчивалась щекотливым эпизодом: влюбленная пара заходила в дом. И цензор-патриарх несторианского возраста рассказывает, с какой поистине солоновской мудростью помог он неумелому автору. Вставил в пьесу нотариуса, который вошел в дом вместе с влюбленной парой. Публика, таким образом, покидала театр в уверенности, что там в доме непременно произойдет бракосочетание.