Комедия книги
Шрифт:
Из года в год множилось количество запрещенных книг, и удержать их в памяти было уже невозможно. Австрийская цензура составила перечень запрещенной литературы. Для вящей осведомленности властей и книготорговцев цензор этот список отпечатал и разослал. Периодически выходящий список назывался «Catalogus librorum prohibitorum». [183]
Естественно же, каталог стал чрезвычайно популярен среди любителей книг, потому что именно из него можно было быстрее и точнее всего узнать, какие произведения цензурой запрещены, т. е. какие книги надо доставать контрабандой, из-под полы, о каких книгах нельзя говорить. Среди венских библиофилов стало модой составлять библиотеки исключительно из запрещенных книг. Публичный каталог сделал запрещенную литературу популярной, и цена ее на черном рынке резко подскочила. Цензура наконец сообразила, что допустила глупость. И, не сумев придумать ничего умнее, запретила и включила в черный список сам каталог. Красный карандаш цензора прикончил собственного ребенка
183
Каталог запрещенных книг (лат.)
В баховский период тяжелым кошмаром нависла цензура над венгерской литературой. И цензорских курьезов тех печальных времен дошло до нас сравнительно мало. Возможно, потому, что венгерская пресса, одурманенная компромиссом шестьдесят седьмого года, преисполненная надежд, по-рыцарски задернула фату на злобной и глупой цензуре. А ведь как гадко обходился красный карандаш с печатным словом тех времен. Вот как рассказывает о своих редакторских хождениях по мукам Виктор Сокой:
«Редактор сдал рукописи в типографию, где их набрали, сделали оттиски, выправили, сверстали. В таких случаях остается только печатать тираж, после чего отправить несколько сигнальных экземпляров в полицию для утверждения. Но в самых свободных издательствах и редакциях никогда не бывало материала, из которого можно было бы ничего не выбрасывать, не вырезать и не вымарывать, ведь без этого издатели не продержались бы и недели. И типографии усвоили другую практику, на которую власти смотрели сквозь пальцы и которая позволяла дышать чуть вольнее. Вместо того чтобы после окончания набора сразу давать тираж, печатали сначала корректуру, которую собственноручно подписывал редактор и посылал в цензуру, где компетентные лица красным вычеркивали нежелательные места в газетах — вплоть до целых статей, вежливо предоставляя редактору возможность набрать на эти места новые, в полицейском отношении невинные слова, строчки или целые статьи. Если же помеченную красным корректуру печатали без пропусков, то все экземпляры издания конфисковывались, а редакторы вместе с печатниками представали перед военным трибуналом».
В 1861 году, во времена провизориума, давление, казалось, несколько ослабло, но кошмар не уходил, и страшные когти его, как и прежде, нависали над наборной кассой. В № 7 за февраль 1861 года журнал Сокоя «Garaboncias Diak» [184] опубликовал стихотворение Далмади «Венгерский „Отче наш“». Поэт обращается к венгерскому богу, просит благословения и продолжает:
Всемогущий отче наш,Сделай так, как хочешь ты,Но скорее, сей зимойИли до конца весны.Дай мадьярам избавленьеОт мучителей кровавых,Что двенадцать лет расправыНам ковали цепи…184
Чернокнижник
Выражения, как видим, довольно сильные. Тираж номера был немедленно конфискован. И как же удивился Сокой, вызванный в цензуру, когда ему объяснили, что номер запрещен вовсе не изза «кровавых мучителей мадьяр», а из-за двух стихов:
«Но скорее, сей зимойИли до конца весны».Если Сокой их выбросит, стихотворение можно печатать. Неделю спустя оно было опубликовано без подстрекательских стихов. Сокой пишет, что сам не понимает, чем же подозрительны эти стихи.
Намучился с цензурой и Карой Ваднаи. В одной из новелл, опубликованной его журналом «Holgyfutar», [185] писатель повествует о некоей венской девушке, называя ее «дочерью чужой земли». Журнал запретили. Вена не чужая земля, и венская девушка, значит, не чужая, а уроженка «нашей общей родины». Только из милости, и то лишь некоторое время спустя, журнал разрешили вновь. Особенно солоно пришлось поэтам с их образными иносказаниями. Один из них писал:
185
Дамский курьер
Стих был вычеркнут цензурой.
«Уж мы-то хорошо знаем, — говорил цензор, — что ваша скрывшаяся любовь не кто иной, как Лайош Кошут».
Другой поэт чуть не попал под военный трибунал из-за того, что посмел утверждать, будто язык для нации то же самое, что аромат для цветка. Цензоры усмотрели в этом унижение языка «единой монархии» — немецкого. Грудью вставал цензор на защиту достоинства немецкого языка. Герой «Пелешкейского нотариуса» Гажи Бацур шестьдесят лет подряд твердил как поговорку один и тот же стишок:
Да пошли они в болото,Виктор Хуугоо, Берне, Гете.Суровый цензор сатиры не понял и в июне 1861 года выправил текст с помощью какого-то доморощенного поэта. В новой редакции критическое место звучало так:
Вот докука так докукаПолитика и наука. [186]От аргусова ока цензора не ускользали и ответы редакторов молодым авторам. Ваднаи рассказывает, что в одном из номеров его «Holgyfutar» [187] в ответ на присланную рукопись было напечатано:
186
В венгерском оригинале — просторечная мадьяризация имен Виктора Гюго (Hugo вместо Hugo) и Гете (Gote вместо нем. Goethe). По правилам венгерского языка иностранные имена пишутся и произносятся так же, как и в соответствующих иностранных языках; исключения редки.
Гвадани мадьяризирует эти имена в сатирических целях, и смыслом стиха и сваливанием в одну кучу француза и немцев высмеивая всякую иностранщину, вытеснившую собственную венгерскую культуру; реальная значительность и положительность имен роли в данном случае не играет. Цензор, видимо, решил, что речь идет о каких-то политических деятелях или ученых, что мысль правильная — ничего соваться венграм в высокие материи, — но звучит слишком грубо, лучше помягче и без личностей. — Примеч. пер.
187
Дамского курьера
«Шандору Р. сообщаем, что пока не пойдет: надеемся, что другой раз получится лучше; судя по присланному, время еще не подоспело; подробнее — при личной встрече».
Редактора вызвали в цензурный отдел. «Вы что, с Шандором Рожей переписываетесь? Что это за планы, для которых еще не подоспело время?» Разъяренное начальство еле удалось успокоить и убедить, что сообщение действительно касалось одного стихотворения, что совпадение имени и первой буквы фамилии случайное и что Шандор Рожа вряд ли выписывает модные журналы.
Глаз цензора видел все, нос цензора повсюду чуял крамолу. Какой-то заурядный поэт, воздыхая над руинами Вишеграда, так оплакивал великолепие былых времен:
Ушли в небытье власть и блеск,В небытье короли…Что значит «в небытье»? Короли существуют и правят во здравии. Стихи были вычеркнуты, редактор предупрежден.
Во времена провизориума журналам от цензуры не полегчало. Делами цензуры занимался лично венгерский наместник его императорского величества граф Мориц Палффи, в прошлом заправлявший онемечиванием Венгрии, а еще ранее — флигель-адъютант Хайнау. Печально известный граф решил, что писатели «будут у него как шелковые» и издал для цензоров строжайшие предписания. Однажды ночью наборщик поднял Ваднаи с постели, чтобы тот хоть чем-то восполнил большую статью, выброшенную цензурой. Писатель посмел заявить, что эти аристократы «окостенели», что нынешний мир не для них, что живут они предрассудками прошлого. Да разве можно так говорить о тех, кто правит, тем более, если они графы?!
И никаких шуток! Один сатирический журнал опубликовал диалог барона Простофилиша и графа Пшикхази. Цензорский карандаш беспощадно вычеркнул оба шутовских имени:
«…„простофилишей“ и „пшикхази“ среди графов и баронов могут найти только подстрекатели и клеветники».
Шведская цензура XVIII века славилась тем, что не только книгам и газетам уделяла свое драгоценное внимание, а требовала на рассмотрение любые, даже самые краткие стихи, лингвистические труды, проповеди, свадебные поздравления — всего не перечислишь. Минуя цензора, нельзя было даже высечь эпитафию на надгробии. Изнуренный непосильным трудом шведский цензор не только покорял моря описей, отчетов и актов, но, выходя за пределы должностных задач, вторгался в дебри редакторской и литературно-критической деятельности. Если он находил ошибки, или не нравился ему стиль, или вообще не нравилось произведение, он возвращал его.