Чтение онлайн

Утром, наплевав на пост, мы нагло возвращаемся в отдел.

От Сквозняка я узнаю причину, по которой был забыт на блоке. Тайд все-таки сместил с должности начальника участковых Тамерлана, отправив того доживать свой век в роли рядового участкового, а на его место посадил Рамзеса.

Также становится известна и судьба потревожившего нас вчерашней ночью БРДМа. В одной из воинских частей пьяный офицер, подняв по тревоге экипаж боевой машины, отправился ночью за водкой. Колесил он по Грозному полночи, пока на одном из постов боевая машина не была остановлена чеченскими пэпээсниками, которым загнанный своим командиром экипаж добровольно сдался в плен. БРДМ заночевал в нашем РОВДе и только утром покинул гостеприимные его стены.

На вечернем построении Тайд объявляет о новом распорядке рабочего дня, который он завтра и утвердит. Работа, по его замыслу, теперь будет непрерывно кипеть с 08.30 утра до 01.00 ночи. Свое решение начальник объясняет так:

— Вы все равно работать днем не умеете. А ночью еще не пробовали.

Вечером у меня в комнате сидит Хрон и продает свой знаменитый цифровой фотоаппарат под кодовым названием «Шпионский». Он настолько мал, что закрывается тремя пальцами. Мы сговариваемся на полуторах тысячах. Дверь отворяется, и на пороге появляется Безобразный. В наши сердца закрадывается тревога. Рамзесу надо срочно помочь по работе. Не зная, как отказать, мы все же соглашаемся.

И вот через пять минут уже трясемся в машине по дороге в Урус-Мартан. Добрый наш командир решил добросить до дома какую-то свою знакомую. Женщина неплоха собой, спокойна и умна, но рядом с Рамзесом смотрится дурой и уродиной. Я тихонько матерю на заднем сиденье Хрона за то, что он первым дал «добро» участвовать в этом безобразии. Тот отнекивается и говорит, что просто не знал, куда на ночь глядя несет начальника. Всю обратную дорогу, стараясь залезть в наши недоверчивые души, Рамзес нещадно поносит Тамерлана, который, по его мнению, никудышный командир и просто нечестный человек. Но мы уважаем бывшего начальника и разговор не поддерживаем.

А в моей голове вообще скачут кровожадные мысли об убийстве на этой самой дороге Рамзеса. Например, вон в том болотце, искать его никто не будет. Я размышляю о возможном обстреле нашей машины неизвестными, в которой и будет убит Безобразный. Мое отвращение так сильно и всемогуще, что сбрасывает со счетов даже мысль о собственной смерти при обстреле.

27-го в вечернее время под Аргуном на группу милиционеров вышла банда из сотни боевиков. Завязался бой, в ходе которого бандиты отошли. О потерях ни с той, ни с другой стороны не сообщалось.

28-го в Аргуне во время задержания одного боевика произошел целый бой, длившийся около двух часов. На помощь бандиту подоспели товарищи. Один милиционер убит, двое ранены. О потерях боевиков не сообщалось.

28-го под Самашками произошло боестолкновение с боевиками. Подробности неизвестны.

С сегодняшнего дня Рамзес Безобразный взял в руки вожжи управления нашей службой. Сел он на место Тамерлана и давай включать разные рычаги работы. Хвать один рычаг — не работает! Хвать второй — не работает! Третий — не работает! Четвертый, пятый, шестой… — ни один не работает. Никто не слушается. Ничего не получается. Мы в глаза говорим Безобразному о нежелании служить с ним в одном подразделении.

Однако не такая птица Рамзес, чтобы расстраиваться по пустякам. Он даже не стал ни о чем задумываться, а только махнул рукой и сгинул.

Чтобы скоротать время до обеденного построения, скинув с себя одежду, я ложусь спать.

Построение. Во главе с Безобразным мы едем по бесконечным жалобам администрации района о разборках домов. Раньше на улице Сайханова стояли многочисленные, хоть и заброшенные, но целые дома, еще вполне подлежащие восстановлению. Теперь на их месте огромные руины, возникшие лишь за месяц. Война не коснулась их, но они пошли прахом сейчас.

Еще до обеда наши участковые привезли в отдел схваченных на разборках домов трех молодых чеченцев. Они долго сидят на крыльце отдела, пока их по очереди допрашивает в своем кабинете дознаватель.

Дом культуры встречает нас грудой битого кирпича. Кое-где еще виднеются кривые зубы торчащих в небо плит. Кажется, что пыль не успевает оседать на этих заваленных наземь стенах. Их громадные остовы растаскиваются за какие-то часы.

Другой дом по той же улице — жалкая часть не разобранной до конца трехэтажки. Я захожу в первый подъезд. Стены его вынесены артиллерией, и прямо с порога начинается квартира. В белой бетонной крошке, среди человеческих испражнений валяется тряпичная детская кукла с оторванными ногами и рукой. Посредине комнаты открыта большая крышка подвала, вниз от которой ведет сломанная деревянная лестница. Вокруг все завалено бумагой и мусором. Из подвала вылетает черное облако мух и с отвратительным жужжанием рассеивается в тусклом свете квартиры. Мухи скапливаются в подвале на земле, от которой несет сырым, противно-сладким запахом мертвецов. Этот запах мечется под пробитым насквозь потолком, сгущается в щелях наваленных друг на друга стен, стекает с них обратно на землю к своим неопознанным, наспех засыпанным без памяти и без слез трупам. Я ухожу.

Автобус наш, дрожа латаными-перелатаными жестяными боками, везет всю группу к следующему пункту нашего маршрута — на площадь Минутку. Но и на Минутке сегодня никого нет, и мы беспечно бродим по захламленным, исковерканным дворам. Мы неторопливо бросаем камешки в пробоины стен и аукаем в открытые пустоты окон. Набив полные карманы зелеными сливами, мелкими группами возвращаемся к машине.

Вечером Рэгс отправляет в комендантский патруль две группы по десять человек. Все вместе мы медленно подходим к рынку, набираем там воды, пива, семечек, и кривыми, напрочь вымершими улочками выходим на школьный двор, из которого хорошо просматривается освещенная электричеством территория отдела. Нас не видно. Мы сидим на мягкой зеленой траве, потихоньку травим анекдоты, пьем кто воду, а кто пиво.

Душистый летний вечер окутывает мир. Теплый воздух, как волны рваного густого тумана, течет мимо нас. Огромная золотая луна медленно поднимается над черными кронами широких деревьев. Необыкновенная ее красота завораживает нас. Наши камуфляжи, заштопанные, испачканные грязью дорог, наши боевые, оглохшие от стрельбы автоматы, аккуратно сложенные у ног, слабо напоминают о необратимости минувших дней…

В 23.00 мы по одному, скрытно, чтобы не попасть на глаза дежурному Кипитану-Кипежу, обязательно бы запихавшему нас на ночные посты, возвращаемся в отдел, местные разъезжаются по домам. Общий уговор: патруль был до 02.00.

С утра я заступаю в СОГ.

После обеда Тайд заставляет строиться весь отдел в любимой его «милицейской форме», после чего отправляет личный состав на беспутные КПП, которые все равно не дают никаких результатов. Так как на построение я не собираюсь, за мной заходит лично Безобразный. Тяжелый, удушливый смрад этого потного животного вползает в горячий, нагретый солнцем кубрик. Пока я надеваю форму, Безобразный умудряется вылить на себя почти половину флакона одеколона Сквозняка.

Перед строем Тайд тычет в меня пальцем:

— Я же говорил, что он там спит.

— Да не спал, а паспорт на свой участок заполнял, — вру я, глядя ему в его глаза.

На самом деле никакой паспорт я в руки не брал уже месяц, а сейчас занимался тем, что сочинял матерные стишки о похождениях Безобразного, рождение которых он благополучно и прервал своим появлением.

Личный состав отдела разъезжается по КПП, а я в составе СОГ еду на обнаруженный солдатами комендатуры у одного из избирательных участков района фугас-самоделку. За нами приезжает и Тайд, который тут же начинает орать на солдат, что те сами только что заложили фугас, и обещает вывести их на чистую воду. Тайд идет далеко, вызывает даже коменданта района. Но тот не приезжает. Наш начальник, тряся огромным животом, отдает распоряжение снять отпечатки пальцев с фугаса, и дактилоскопировать по этому же поводу военнослужащих комендатуры, а после сверить результаты.