Чтение онлайн

Дождавшись, пока уедет грозный командир, мы популярно и доходчиво объясняем хлопающим глазами воякам о запрете без их согласия проводить эту процедуру. Те, естественно, «запрещают» нам себя дактилоскопировать. Мы разъезжаемся.

Вечером меня пытается затащить в свои лживые сети Неуловимый. Он пьян и подавлен. Тайд объявил ему очередной выговор. Неуловимый клянется свести начальника в могилу и, между делом, пытается занять у меня денег на открытие небольшого бизнеса. Выпучив глаза и шипя задавленным голосом, он обещает скорую прибыль, а если что-то не получится, вернуть деньги. Бизнес этот мне давно известен — литровая бутылка водки. Но мне скучно и хочется развеселиться. В подтверждение своей догадки, я проделываю такой трюк: достаю из кармана деньги, разворачиваю их веером в руке и интересуюсь:

— А тебе сколько надо?

Неуловимый теряется и тут же выводит себя на чистую воду:

— Да пока рублей триста хватит…

Мы расходимся.

Последний день месяца подводит под прожитым жирную черту. Отошел долгий жаркий июль. Горькое чеченское лето вступило на финишную прямую, ведущую к осени.

Вчера из одной воинской части, прихватив с собой оружие, сбежали двое солдат. По пути своего следования расстреляли троих чеченцев, мирных жителей.

Вчера в дагестанском Кизляре силы МВД и Армии штурмовали квартиру одного из многоэтажных домов, выкуривая засевших там пятерых боевиков чеченского джамаата. Во время штурма погибли три сотрудника МВД и уничтожено трое бандитов, двое взяты в плен.

В нашем районе чеченский ОМОН уничтожил двух боевиков, одного взял в плен.

В 08.00 едем в расположение чеченского ОМОНа собирать бумажки по поводу вчерашней перестрелки с бандитами. Тайд, стремящийся к безусловному контролю над территорией района, лично провожает нас от ворот.

В ОМОНе, как то и предполагалось, нам дают от ворот поворот, и радостные таким оборотом дела, что не надо собирать никаких бумажек, мы принимаем решение с возвращением в отдел повременить, а отсидеться в одном из кафе, пока в 09.00 не заступит новая смена.

Скорчив недовольную гримасу, мы отчитываемся перед дежурным отдела. Коренастый, широкоплечий майор-чеченец — тертый калач, его на мякине не проведешь. Выслушав заключительную речь о том, как нас послали в ОМОНе, он с ухмылкой кивает:

— Ну, ну… Что-то больно долго там вас посылали. Дело-то нехитрое. Могли бы и побыстрее послать. Ладно. Давайте в распоряжение своего начальства…

На входе в общежитие стоит пэпээсник со строгим указанием Тайда «не пропускать на второй этаж ни одну сволочь до 22.00 часов». Этим решением начальник решил подорвать незыблемые основы жизнедеятельности и процветания русских контрактников, которые, по его мнению, ничего не делают, только спят, жрут да водку пьют. И все это безобразие Тайду в убыток, так как деньгами ни один контрактник делиться с ним не хочет. Если местные, скрепя сердце, но все же сдают с каждой зарплаты по пятьсот, по тысяче рублей на многочисленные поборы на нужды отдела, то русские с молчаливым упрямством не желают, как выразился однажды Тайд, «скорейшего окончания войны».

Что-то соврав, я прохожу мимо пэпээсника и, позавтракав, на попутках уезжаю на 26-й блокпост. Добрасывающий меня от Минутки на своей побитой «Волге» старый чеченец, сначала увидев мое лицо, а затем услышав русскую речь, цокает языком и говорит:

— Ты смелый парень. Но тебя быстро убьют.

— Работа у меня такая. Участковый я здесь. А пока еще не убили.

В ОМОНе, наевшись до отвала, я валяюсь у телевизора и смотрю разные глупые передачи, которыми так богаты наши телеканалы. В обед той же дорогой возвращаюсь в отдел, где на 12.00 Рэгс и Безобразный назначили построение службы МОБ.

Многомудрые те начальники еще с самого утра разогнали всю эту службу по постам на улицах района. По обычаю, проинструктированы сотрудники были безобразно, по постам расставлены как попало и где попало. Им даже не удосужились вменить в обязанности проверку на этих постах тех же машин и документов проезжающих. Рэгс ограничился одной всеобъемлющей фразой: «Ловите боевиков!» Которую каждый понял по-своему.

А в обед начальством было решено устроить контрольное построение, на котором можно будет спросить за работу и дать новую. Однако на него никто даже не явился. Более того, уже в 10.00 ни одного из постов, выставленных с утра, не было обнаружено ни на одном перекрестке. Все как в воду канули. Отдел просто разбежался проводить выходной по собственному плану.

Не зная, чем себя занять в пустом РОВД, я выхожу за забор и сажусь на старую, видевшую ужас обеих войн скамейку. Здесь не так давно был заложен фугас, который, взорвавшись, ранил осколком в ногу Плюса.

Серая тень склонившегося над скамейкой тополя погружает меня в свою прохладу, окутывает густой печалью воспоминаний. Я неторопливо считаю дни, оставшиеся до возвращения домой, их еще очень много, более полутора сотен. Как мертво смотрится сейчас все, что меня окружает: и этот тополь, и скамейка, и вывороченные из земли трамвайные шпалы, гнутые сизые рельсы, сваренные ржавые «ежи», торчащие у боковых ворот отдела, мятый, простреленный шлагбаум… Там, на той земле, что так далека сейчас, по таким же рельсам, не боясь и не прячась, грохочут трамваи, там под такими же деревьями бродят люди, не обвешанные оружием, не закутанные с головы до ног в пестрые камуфляжи, на таких же скамейках сидят влюбленные и не влюбленные пары. Там дом.

Дом! Какое чистое, доброе слово! Сколько тепла и непередаваемой словами радости вложено в него! Как же далеко надо быть от него, сколько дорог пройти, сколько смертей избежать на своем пути, чтобы понять все это? Как же надо хотеть вернуться к нему, чтобы в этом святом желании перешагнуть и через смерть, и через тысячу долгих разлук, глубокой пропастью лежащих сейчас между нами. Дом. Настоящий, не выдуманный в снах дом, где тебя ждут те, кого ты так любишь. Ждут уже не один год.

Подходит неразлучная парочка — Ахиллес с Бродягой, и вместе мы идем в кафе, где за неимением, как у чеченцев, собственного дома, чуть ли не с утра отсиживаются все контрактники.

Полдня Тайд провел на каком-то большом совещании в Пыльном, где жаловался на свою несправедливую судьбу, а больше на нас, контрактников, мешающих ему работать на благо Отчизны.

По возвращении с Пыльного Тайд впрок напивается водкой и теряется за воротами РОВД.

На построении отсутствуют Ахиллес и Тамерлан. Первый перебрал спиртного в честь выходного, второй от горькой несправедливости своего падения. Безобразный — вечно сующая нос в чужие дела сволочь — не забыл шепнуть об этом Рэгсу. Но Рэгс побоялся связываться с суровым командиром и только втихаря подосадовал на отсутствие Тайда. На фоне Тамерлана безнаказанным был оставлен и Ахиллес, чем мы его и порадовали после развода.

В сумерки догорающего дня уходит наш совместный комендантский патруль. Я остаюсь на плацу, сегодня не моя очередь. Спать.

Наплевав на начало рабочего дня, я вместе с Опером, сняв с себя форму и оружие, иду на базар искать желающих проехаться в Дагестан. Пересчитав деньги у носа одного из таксистов, мы прыгаем в салон белой «Волги». Опер садится впереди. Он черноволос и темноглаз, а потому, смахивая на чеченца, меньше привлечет внимание ненасытных дежурных на блокпостах.

Хасавюрт. Столько лет назад, 2 августа 2000 года, я, сержант Внутренних войск, замкомвзвода третьего взвода, вышагивал по лабиринтам его тесных улочек. Оставалась всего неделя до того дня, когда я зайду на борт вертолета и навсегда покину эту землю. Как я ждал этого дня, как верил в него все те семь месяцев, что меня таскало по этой незатихающей войне!

«С войны, как с кладбища, ничего нельзя брать…»

Собираясь домой, мы спешили увезти с собой хотя бы часть памяти об этой стране. Часть судьбы, связанной с Кавказом. Часть войны. Кто-то увозил кованый, отточенный до бритвенной остроты, с древним рисунком арабской вязи нож, кто-то костяные мусульманские четки и тюбетейки, кто-то умудрялся провезти патроны и гранаты. Я же взял набор дагестанских вин из четырех тонких бутылок.