12Подобна ветреной надежде. — Ср. гл. 1, XXV, 12 — Подобный ветреной Венере, а также эпитеты к слову «надежда» в гл. 5, VII, 6—14.
XIV
«Зачем вечор так рано скрылись?» —Был первый Оленькин вопрос.Все чувства в Ленском помутились,4 И молча он повесил нос.Исчезла ревность и досадаПред этой ясностию взгляда,Пред этой нежной простотой,8 Пред этой резвою душой!..Он смотрит в сладком умиленье;Он видит: он еще любим;Уж он, раскаяньем томим,12 Готов просить у ней прощенье,Трепещет, не находит слов,Он счастлив, он почти здоров…
9Он смотрит в сладком умиленье… — «Il regarde avec un doux attendrissement» См. коммент. к гл. 7, II, 5.
XV–XVI
Эти две строфы (а также XXXVIII) известны лишь из публикации Я. Грота в книге «Пушкин и его лицейские товарищи и наставники» (СПб., 1887, с. 211–213; см.: Томашевский, Акад. 1937) по копии (ныне утраченной), сделанной князем В. Одоевским.
XV
Да, да, ведь ревности припадки —Болезнь, так точно как чума,Как черный сплин, как лихорадка,4 Как повреждение ума.Она горячкой пламенеет,Она свой жар, свои бред имеет,Сны злые, призраки свои.8 Помилуи Бог, друзья мои!Мучительней нет в мире казниЕе терзаний роковых.Поверьте мне: кто вынес их,12 Тот уж конечно без боязниВзойдет на пламенный костерИль шею склонит под топор.
3…черный сплин… — См. коммент. к гл. 1, XXXVII, 6—10 и XXXVIII, 3—4
XVI
Я не хочу пустой укоройМогилы возмущать покой;Тебя уж нет, о ты, которой4 Я в бурях жизни молодойОбязан опытом ужаснымИ рая мигом сладострастным.Как учат слабое дитя,8 Ты душу нежную, мутя,Учила горести глубокой.Ты негой волновала кровь,Ты воспаляла в ней любовь12 И пламя ревности жестокой,Но он прошел, сей тяжкий день.Почий, мучительная тень!
XVII
И вновь задумчивый, унылыйПред милой Ольгою своей,Владимир не имеет силы4 Вчерашний день напомнить ей;Он мыслит: «Буду ей спаситель.Не потерплю, чтоб развратительОгнем и вздохов и похвал8 Младое сердце искушал;Чтоб червь презренный, ядовитыйТочил лилеи стебелек;Чтобы двухутренний цветок12 Увял еще полураскрытый».Всё это значило, друзья:С приятелем стреляюсь я.
XVIII
Когда б он знал, какая ранаМоей Татьяны сердце жгла!Когда бы ведала Татьяна,4 Когда бы знать она могла,Что завтра Ленский и ЕвгенийЗаспорят о могильной сени;Ах, может быть, ее любовь8 Друзей соединила б вновь!Но этой страсти и случайноЕще никто не открывал.Онегин обо всем молчал;12 Татьяна изнывала тайно;Одна бы няня знать могла,Да недогадлива была.
1—2 В 1819 г. Марселина Деборд-Вальмор (см. коммент. к гл. 3, между строфами XXXI и XXXII, письмо Татьяны, стихи 35–46) опубликовала элегию, начинавшуюся словами: «S'il avait su quelle ^ame il a bless'ee…» [685]
7—8Ах, может быть, ее любовь / Друзей соединила б вновь! — Более того, она могла вспомнить, что Юлия д'Этанж Руссо (чей отец, мрачный барон, убил на дуэли друга, и с тех пор его постоянно мучили ужасные воспоминания) сумела воспрепятствовать дуэли между своим возлюбленным и его лучшим другом, о чем рассказывается в первой части романа.
685
«Если бы он знал, какую душу ранил…» (фр.)
XIX
Весь вечер Ленский был рассеян,То молчалив, то весел вновь;Но тот, кто музою взлелеян,4 Всегда таков: нахмуря бровь,Садился он за клавикордыИ брал на них одни аккорды,То, к Ольге взоры устремив,8 Шептал: не правда ль? я счастлив.Но поздно; время ехать. СжалосьВ нем сердце, полное тоской;Прощаясь с девой молодой,12 Оно как будто разрывалось.Она глядит ему в лицо.«Что с вами?» – «Так». – И на крыльцо.
4…нахмуря бровь… — любопытный солецизм: правильной формой было бы множественное число — «брови».
14«Так» — лексический аналог пожатия плечами.
XX
Домой приехав, пистолетыОн осмотрел, потом вложилОпять их в ящик и, раздетый,4 При свечке, Шиллера открыл;Но мысль одна его объемлет;В нем сердце грустное не дремлет:С неизъяснимою красой8 Он видит Ольгу пред собой.Владимир книгу закрывает,Берет перо; его стихи,Полны любовной чепухи,12 Звучат и льются. Их читаетОн вслух, в лирическом жару,Как Дельвиг пьяный на пиру.
12—14 Барон Антон Дельвиг (6 августа 1798 — 14 января 1831), один из ближайших друзей Пушкина, незначительный поэт, автор милых идиллий и народных песен, искусно сложенных сонетов и нескольких блистательных дактилических гекзаметров, в которых любопытным образом сочетаются классический и народный дух, амфора и самовар. В статье И. Медведевой «Павел Яковлев и его альбом» [686] представлен очень выразительный рисунок (ок. 1820) из альбома современника, где Дельвиг изображен веселым и пьяным, взъерошенным и без очков.
686
В «Звеньях», 1936, № б, с. 127. (Примеч. В. Н.)
И вот удивительное совпадение — Дельвиг умер в десятилетнюю годовщину смерти вымышленного Ленского (который здесь сравнивается с ним накануне своей роковой дуэли); а поминки, устроенные его друзьями (Пушкиным, Вяземским, Баратынским и Языковым) в московском ресторане 27 января 1831 г., происходили ровно за шесть лет до роковой дуэли Пушкина.
Именно Дельвиг (судя по записи, сделанной Пушкиным) тонко подметил, что чем ближе к небесам, тем холоднее становится поэзия, и именно Дельвиг хотел поцеловать руку Державину, когда тот посетил Лицей (см. коммент. к гл. 8, II, 3).