Чтение онлайн

Наконец я очутилась под окном, но комната эта не была более спальней тяжелобольного: кушетка исчезла из нее, равно как и экран перед камином, зато появилось маленькое креслице Люси Фрейзер. Не осталось там и признаков современного удобства или же роскоши — ни уюта, ни ярких красок, ни пышности: теперь это была просто библиотека и рабочий кабинет погруженного в занятия студента, что забывает о комфорте и пренебрегает им. Однако какой бы она ни была, сердце мое мгновенно узнало в ней родной дом, ибо там сидел Мартин, по своему обыкновению с головой окунувшись в какие-то вычисления и время от времени заглядывая в разложенные повсюду книги.

Возможно ли, что этот самоуглубленный человек совсем недавно еще столь пылко твердил мне о своей любви, а теперь равнодушный и безучастный сидит перед огнем в тепле и уюте, так близко, что я могла бы коснуться его рукой? Я же точно бездомная бродяжка, стою в темноте, на морозе, в полном отчаянии? Неужели эхо моих шагов уже не трепещет на его пороге, а призрак моего лица не встает между ним и его вычислениями? Я утратила право сидеть возле него, читать заметки, сделанные его рукой, и разгонять угрюмость, грозившую овладеть его натурой, и у меня даже не оставалось надежды (а для меня это было бы поистине надеждой и утешением), что какая-нибудь другая женщина, достойнее меня, сможет обрести утраченные мной права.

Тут раздалось слабое позвякиванье колокольчика. Мартин поднялся и покинул комнату. Я гадала, успею ли прокрасться внутрь и взять на память всего лишь один-единственный клочок бумаги, который он небрежно откинул в сторону, но едва трепещущей рукой взялась за ручку стеклянной двери, он вернулся с худенькой фигуркой крошки Люси Фрейзер на руках. Бережно укутав девочку в свободный плащ, он усадил ее в кресло и подкатил поближе к огню. Суровые черты его лица смягчились в нежной улыбке. Страстно желая вновь оказаться рядом с этим благородным сердцем и заставить холод и мрак отступить, я протянула к окну руки, а потом повернулась и побрела было прочь, в мой разоренный дом, унося в памяти это последнее нежное воспоминание, но внезапно в плюще у меня над головой раздался шорох и крохотная птичка, вылетев из гнезда в морозную ночь, ударилась об освещенные стекла окна.

В то же мгновение пес Мартина, и без того уже взбудораженный, потому что он-то давным-давно учуял меня, с лаем вскочил на окошко. И я едва успела спрятаться в кустах, как Мартин отворил дверь и вышел на террасу. Пес с радостным тявканьем помчался по моим следам, и пока его хозяин озирался по сторонам, постаралась забиться в самую глубокую тень. Я знала, что он неизбежно найдет меня: на свежевыпавшем снегу четко были видны отпечатки моих башмаков — и меня захлестнула отчаянная волна стыда и вместе с тем неудержимой радости. Я видела, как Мартин пару раз сбивался со следа, но потом все же вышел на верный путь и, приподняв ветви, под которыми я пряталась, нашел меня. Я сжалась в комочек, и он в недоумении нагнулся ко мне.

— Стелла?

Он подхватил меня на руки, точно заблудившегося ребенка, которому давно следовало вернуться домой, прошел через террасу в библиотеку и усадил в кресло перед пылающим камином. Один легкий поцелуй девочке, чьи устремленные на нас глаза зажглись странным светом, и вот он уже схватил обе мои руки в свои, жадно вглядываясь в лицо. Я встретила этот взгляд не дрогнув — глаза в глаза. Долгим, неустанным взором мы изучали глубины сердец друг друга. Между нами более не было места сомнениям или недоверию, обману и недомолвкам.

Звезда наша поднялась и засияла высоко в небесах, струя немеркнущий свет на грядущие годы. Где-то вдали зазвучал колокольный звон, отдаваясь в наших душах, точно пение свадебных колоколов, и звук этот вывел нас из блаженного забытья.

— Я уже думал, что потерял тебя, — сказал Мартин. — Все ждал, все верил, что придешь, но сегодня вечером мне сообщили, что ты уехала. Люси тоже умирала от желания видеть тебя.

С этими словами он передал мне девочку, и она прижалась ко мне, с усталым вздохом склонив головку на грудь. Минуту спустя мы услышали, как к дому подходят певчие, и Мартин поспешил опустить занавеску, прежде чем они успели выстроиться перед домом и начать гимн о чудесной звезде на востоке.

Когда они окончили песнь и прокричали неизменное: „Веселого Рождества и счастливого Нового года вашему дому!“ — Мартин вышел на крыльцо поговорить с ними, а я спрятала лицо в кудряшках девочки, вознося хвалы Господу, который так изменил меня.

— Но что с ней, Мартин? — в ужасе вскричала я, поднимая голову, когда он вошел обратно.

Печальные веки девочки сомкнулись, маленькие ручки безжизненно повисли. Бесчувственная и бездыханная, лежала она в моих объятиях, точно увядший цветок.

— Это всего лишь обморок, — пояснил Мартин. — Она так ослабела с тех пор, как ты покинула нас, Стелла, и единственная моя надежда на ее выздоровление кроется в твоих неусыпных попечениях.

Всю ночь я просидела, баюкая дитя на груди: малютка очнулась от обморока, более похожего на смерть, и теперь спокойно спала у меня на руках, ибо начала уже черпать жизнь, радость и счастье из моего сердца. Стояла глубокая тишина, и спокойствие окутало нас благословенным оазисом, прерванное лишь появлением моей нянюшки, которую Мартин нашел в состоянии полнейшей тревоги и паники.

Занялось утро счастливого Рождества. Я попросила няню причесать меня так, как причесывала мать. И когда мистер Фрейзер, несколько часов проговорив со Сьюзен, принял меня как родную дочь: с величайшей нежностью и радостью, но чаще называл меня Марией, а не Стеллой, — я радовалась, что смогла напомнить ему ее. А вечером, когда я сидела в кругу близких мне людей, на меня напала вдруг такая дрожь и так начали душить слезы, что унять их могли только самые нежные заботы моей новой семьи. Потом я пела им старинные песни, вся прелесть которых заключается лишь в незатейливых мелодиях, мистер Фрейзер легко и свободно говорил о днях минувших и о том времени, которому лишь суждено еще прийти, и глаза Люси почти смеялись.

Потом Мартин отвел меня домой по тропе, где столько раз я ходила одна, не испытывая ни малейшего страха, но теперь полнота счастья сделала меня робкой, и при каждом необычном шорохе я все ближе прижималась к нему с блаженным чувством, что меня есть кому защитить.

И вот солнечным весенним днем с ликующей Люси и торжествующей победоносной Барбарой в роли подружек невесты я робко и радостно приняла счастливый жребий стать женой Мартина Фрейзера. И с тех пор, всегда памятуя о пустоголовой глупости моего девичества, неизменно старалась стать лучше и исполнять свой долг с еще большими любовью, благодарностью и самозабвением. Но Мартин еще долго притворялся, будто не верит, что той ночью я прокралась в их усадьбу, дабы бросить последний взгляд не на него, а на его отца: я ведь не знала, что спальня мистера Фрейзера стала теперь библиотекой его сына».

Призрак двойной комнаты

Подошла очередь нового призрака из моего списка. Я записал комнаты в том порядке, в каком их вытягивали при жеребьевке, и этого-то порядка мы теперь и придерживались. Засим я воззвал к призраку двойной комнаты, заклиная его явиться как можно быстрее, потому что все мы заметили, как взволнована жена Джона Хершела, и оттого, точно по молчаливому уговору, избегали смотреть друг на друга. Альфред Старлинг с никогда не изменявшим ему чувством такта поспешил откликнуться на мой зов и объявил, что двойную комнату посещал дух лихорадки.