Чтение онлайн

С рождением сына в семье все резко переменилось. Сорокалетняя мать еще в последние месяцы беременности переложила все домашние дела на плечи дочери, хотя была совершенно здорова. Мэри выполняла свои новые обязанности безропотно. Работы хватало, но оставалось время на встречи с друзьями. К тому же она тешила себя мыслью, что ребенок родится, подрастет — и станет намного легче.

Увы, Мэри суждено было жестоко ошибиться. С первого же дня родители буквально обожествляли Тарквина. На дочь вообще перестали обращать внимание и даже не считали полноправным членом семьи, скорее относя ее к прислуге.

Прошло несколько лет. Мэри с ужасом обнаружила, что друзей и поклонников у нее совсем не осталось. Жизнь была размеренной, сытой, но до отвращения скучной. Родители все больше отдалялись от дочери, оставив ее наедине со своими проблемами.

Что касается Тарквина, то еще грудным младенцем он вел себя более чем странно. Мальчик часами неподвижно лежал в кроватке с широко открытыми глазами, как будто наблюдая за окружающими. Если Мэри в это время находилась поблизости, например вытирала пыль или раздвигала занавески, этот пристальный взгляд сопровождал ее неотступно, будто предупреждая: «Я все про тебя знаю, сестрица». Порой это ее даже пугало. Ни тогда, ни потом Мэри ни разу не видела брата плачущим, кричащим. Он просто молча указывал пальцем на игрушку или конфету, глядя при этом так, что все окружающие наперегонки бросались выполнять его желание.

Казалось, что ребенок подмечал и запоминал все происходившее в доме. Говорить, а затем и читать он научился очень рано. И тут, к умилению родителей, обнаружился еще один талант — музыкальный.

Сначала к мальчику пригласили учителя из Куллинтона, но отставка последовала буквально через неделю. Затем началась настоящая чехарда. Мэри не смогла вспомнить даже приблизительное количество несостоявшихся наставников.

Если очередной учитель хоть чем-то не нравился пятилетнему вундеркинду, разыгрывалась целая драма. Тарквин демонстративно, наотрез отказывался играть. Учитель возмущался, повышал голос, и тогда мальчик, встав в картинную позу, принимался пронзительно, монотонно визжать. Бедный учитель готов был на все, лишь бы успокоить ребенка, старался его задобрить. Визг моментально прекращался, и урок можно было продолжать. Но эти вполне безобидные штучки длились до поры до времени. Как только Тарквин подрос, его методы обращения со старшими стали совсем иными.

Мэри даже не сразу сообразила, в чем тут дело. Со стороны брата она не испытывала почти никакого давления — мальчик прекрасно понимал, что она настолько же безобидна, насколько бесполезна для него. В родителях он, безусловно, нуждался гораздо больше, а потому и обрабатывал их более изощренно. Красноречие и манеры мальчика стали притчей во языцех, его недетской серьезности поражались все окружающие… Он умел снисходительно показать, что знает гораздо больше собеседника, оставаясь при этом отличным слушателем. Вставлять в разговор взрослых язвительные замечания, как это делают многие чересчур самоуверенные, опередившие своих сверстников дети, было не в его правилах. Получив от родителей отказ, хотя бы и в какой-нибудь мелочи, он не вступал в пререкания, не капризничал, а просто молча и неотступно преследовал их тяжелым, немигающим взглядом. Это действовало хуже всякой пытки. Взгляд мальчика был поистине гипнотическим. Однажды отец не захотел взять его с собой в Куллинтон на какой-то праздник. Тарквину было тогда лет семь. Своим безмолвным давлением он привел отца в полную растерянность. Веннер пытался заняться какими-то делами, но не смог и в конце концов изменившимся голосом объявил сыну, чтобы тот немедленно собирался и садился в машину.

Многие родители готовы исполнять любые капризы своего обожаемого чада, и в этом нет ничего предосудительного. Но тут был совершенно особый случай. Ребенок всецело подчинял себе взрослых, искусно парализуя их волю!

Не поздоровилось и Мэри. Прямого давления на нее Тарквин по-прежнему почти не оказывал, но достаточно потрудился над тем, чтобы разрушить остатки её взаимопонимания с родителями. Например, он несколько раз выдумывал, будто сестра его оскорбила, ударила. Однако самая отвратительная выходка Тарквина предназначалась не ей.

В один прекрасный день в Лонг Барроу появился новый учитель музыки. Тридцатипятилетний холостяк, Эдмунд Коллер был приятным, общительным человеком и довольно способным скрипачом. Все сразу полюбили его, а о Мэри и говорить нечего: с момента воцарения в доме брата ни один мужчина не оказывал ей такого внимания, не говорил столько комплиментов. Даже Тарквин относился к учителю гораздо лучше, чем к его предшественникам.

Мэри и Эдмунд стали много времени проводить вместе. Он рассказал, что раньше играл в большом провинциальном оркестре, приходилось постоянно ездить на гастроли, жить во второсортных гостиницах, и эта кочевая жизнь успела ему наскучить. Место домашнего учителя было всего лишь попыткой внести в свое

существование больше определенности, хоть как-то упорядочить его. Дальнейшим шагом должна была стать женитьба на простой, скромной девушке.

То, что постепенно возникло между ними, никак нельзя было назвать страстной влюбленностью. Но они понимали друг друга с полуслова, и каждый из них знал, что наконец-то встретил свою судьбу.

Что же случилось потом? Мэри до сих пор терялась в догадках. Почему Тарквин избрал своей мишенью именно Эдмунда, с которым, казалось, так быстро нашел общий язык? Может быть, он настолько презирал сестру, что решил безжалостно разрушить ее только наметившееся счастье? Или просто не хотел лишать себя одной из живых игрушек, безропотно исполнявших любые его прихоти? Скорее всего дело обстояло гораздо проще: Тарквин просто подслушал однажды разговор сестры с ничего не подозревавшим Эдмундом.

На вопрос Мэри, каковы успехи брата в учебе, Эдмунд ответил не сразу. Да, способности мальчика несомненны, и не только в музыке. Его ждет большое будущее… в своем роде. Но ни великим музыкантом, ни композитором ему, к сожалению, стать не дано. Отсутствие сердца не восполнишь никакими многочасовыми упражнениями. Неутолимая жажда власти над окружающими, чудовищно развитое честолюбие изуродовали мальчика. Если все так пойдет и дальше, ему уготована судьба страшного диктатора — может быть, даже более могущественного и жестокого, чем Нерон, Чингисхан или Гитлер…

Когда пораженная услышанным Мэри случайно обернулась, за ее спиной в двух шагах стоял с расширенными глазами Тарквин. Не говоря ни слова, он пошел прочь…

Я в первый раз решилась перебить Мэри. К концу рассказа она словно сбросила с себя скрывавший ее серый панцирь, голос становился все более живым и выразительным, жесты раскованными.

— Какой ужас! Что же было дальше?

Глаза девушки наполнились слезами.

— Жизнь Эдмунда постепенно превратилась в сущий ад. Тарквин постоянно жаловался на него родителям: новый учитель, мол, не поощряет его стараний, он и рассеянный, и ленивый. Разумеется, маленький негодник старался не упоминать об этом в моем присутствии, и я услышала его вымыслы лишь по случайности. Однажды, вернувшись из Куллин Комба, где провела по каким-то делам почти целый день, я застала комнату Эдмунда пустой, дверь — распахнутой. Я уверена, что Тарквин специально все подстроил именно в тот день, чтобы не дать нам даже попрощаться. Родители не без злорадства сообщили, что учителишка был с позором вышвырнут из дома буквально за десять минут.

— Но за что?

— Более гнусное обвинение изобрести было трудно. Они заявили, что Эдмунд якобы грязно приставал к Тарквину…

— О господи!

— С тех пор я ни разу его не видела, ничего не слышала о нем, — с горечью произнесла Мэри. — Даже не знаю, где его искать. Не исключено, что он писал мне или пытался дозвониться… Кстати, у вас случайно не было такого, чтобы вдруг ни с того ни с сего не пришло письмо?

— Да, как раз это меня очень беспокоит.

— В последние дни Тарквин имел обыкновение в одиночестве прогуливаться перед зеркалом. Наверняка он встречает почтальона, и тот, ничего не подозревая, отдает ему все пришедшие письма.

Я была вне себя от ярости;

— Сейчас его комната заперта?

— Разумеется. Он никогда не оставляет ее открытой.

— А вы можете как можно скорее принести молоток и что-нибудь острое… ну, долото или отвертку?

— Да, — испуганно прошептала Мэри.

Мэри быстро выбежала из комнаты. Ожидая ее возвращения, я обдумывала все услышанное. Ну как же можно было так ошибиться? Меня обвел вокруг пальца не коварный интриган, а одиннадцатилетний мальчишка! Тот, в ком я нашла равноправного собеседника и чуткого, внимательного слушателя, кто, казалось бы, разделял все мои интересы, отличался таким неподдельным усердием в учебе. Только после рассказа Мэри мне стало ясно, что и моей волей, моим настроением искусно манипулировали. Не далее как вчера маленький дьявол буквально очаровал меня своей предупредительностью и искренним участием; потом — всего через несколько часов — загипнотизировал, как удав кролика, заставив пережить мучительный страх. Сегодня же, стоило ему хлопнуть дверью, — и мрачное настроение развеялось, как дым! Какой же фантастической силой нужно обладать, чтобы так управлять людьми! Одно меня успокаивало, вселяло надежду: отныне противник уже не мог играть втемную. Каким бы коварством он ни обладал, к каким бы ухищрениям ни прибегал в своей интриге, теперь я постараюсь отразить все его выпады.