Чтение онлайн

Книг в спальный корпус воспитанникам почему-то не выдавали — кроме той детской энциклопедии, которую я уже прочитал. Я подумал, что надо бы их потребовать — наверняка по уставу это положено; да кстати и с самим уставом стоит ознакомиться, а то почему один Немцов козыряет его знанием. Но после стояния на холме сил качать права не было, и я черпал знания о мире, куда меня занесло, из телепрограмм и разговоров с ребятами.

Тихон после рывка проникся ко мне доверием и охотно выложил свою историю. Оказывается, его семья, Уваловы, хоть и не были дворянами, а считали себя древним родом. Дар особым образом чувствовать Хтонь передавался от отца к сыну. При старых Строгановых, то есть моих предках, Уваловы процветали — только они могли попасть в некоторые особенные места Васюганской аномалии. А дорвавшиеся до управления Бельские стали промысловиков теснить; понавводили своих регламентов и объявили промысел Уваловых незаконным. На самом деле Увалова-старшего постоянно пытались охмурить, обещая золотые горы, если он откроет доступ к некоторым из своих угодий. Тот отказывался, а однажды спустил на переговорщиков собак, заставив убегать со двора в рваных штанах. И когда шестнадцатилетний Тихон попался с хабаром на выходе из аномалии, его отцу поставили ультиматум: либо он показывает тайные тропы, либо его сын отвечает по всей строгости закона.

— Батя мой — кремень, — с гордостью говорил Тихон. — Даже не ответил ничего этим гадам, а только подошел к дверям псарни и выразительно так руку на задвижку положил. Ну, мне и впаяли срок по полной программе… А нехрен на Уваловские угодья зариться! Что наше — то наше…

Никита Бугров сидел с нами, но по обыкновению молчал, уставившись куда-то в пространство. Разговорчивый Тихон рассказал его историю за него.

— Никитос-то наш сам с Тамбовщины. Из крестьян, на селе вырос, с детства по земле работал. А по выходным — на мопед и на дискотеку в уезд, меситься с тамошними. Вот однажды парни с уезда злобу на Никитоса затаили и явились, короче, в село, разбираться. Подгадали еще, чтоб Никитос один был в поле против их пятерых. Тогда у него и случилась инициация первого порядка… Уездных всей артелью потом из земли выкапывали, хорошо, неглубоко увязли, живы остались. А Никитоса в Коломенское магическое училище определили. Кабы сложилось — был бы сейчас господин государев опричник…

Бугров невесело ухмыляется. Пытаюсь представить его в черно-белой опричной форме — и не могу. Не вяжутся у меня его рожа, просящая кирпича, и руки-грабли со всеми этими эполетами, аксельбантами и шелковыми перчатками.

— Но фишка легла по-другому, — продолжает Тихон. — На курсе тройка аристократов была. Из мелких, видимо — тех, кто породовитее, в Можайское отправляют. Но домашние учителя магии у них были, так что колдовали они покруче земского быдла. Вот и стали над Никитосом куражиться — думали, ему на их заклиналки ответить нечем, потому что откуда он в коридорах землю возьмет. А Никитос терпилой не захотел быть. Спер где-то негатор и черенок от лопаты. Как его прижали в душевой — негатор врубил и отделал этих дворянчиков по-свойски, значит, по-крестьянски. Они потом помоиться не хотели — по понятиям доложились куратору, что вот так, мол, неудачно упали с лестницы, все трое. Но не прокатило — одному из них Никитос так харю разнес, что вся опричная медицина ее не собрала взад как было. Лицевой нерв повредился, такое что-то. Ну, папаша этого аристократа Никитоса на малолетку и упек.

Бугров улыбается краешком рта — гордится, видать, своими подвигами.

К нам подходит Аглая — вся на взводе, как пружинка.

— Дело — труба, — сообщает девушка то, что все и без нее прекрасно чувствуют. — Третьи сутки пошли. От Альки ни словечка, все запросы хотя бы на видеоконтакт нам отклоняют. И Немцов, зараза, только сейчас отошел от него.

— Почем ты знаешь? — интересуется Тихон.

— Слышала, как Таня-Ваня с техничкой трепалась. Эта дурында, в смысле Таня-Ваня, а не техничка, глаз на Немцова положила, вот и следит, куда он ходит. Совсем сдурела баба от одиночества — говорит, не беда что убивец, зато холостой… Еще сказала, он на ночное дежурство к вам выйдет.

Таня-Ваня, официально Татьяна Ивановна — воспитательница «Веди», то есть женской группы. Действительно, женщина в отчаянном возрасте. И весьма разговорчивая, что нам на руку.

— Если завтра Альку увезут, — горячится Аглая, — мы его никогда больше не увидим. Писем от него не будет, как от тех троих. Что, мужчины, так и будем ничего не делать? Тупо ждать, когда придет наша очередь?

— Не кипишуй, — осаживает ее Бугров. — У нас все на мази. Сегодня ночью мы с Немцовым… поговорим.

— Да чего толку в ваших разговорах в пользу бедных? — не унимается Аглая. — Он же маг второй ступени, он вас по стенке размажет своим давлением, вот и весь разговор!

— Не размажет, — когда говорит Бугров, замолкают все. — Степка сам ссыт на дело идти, но нам подсобил. Тут в подсобке негатор старый установлен, к общей системе не подключенный. Степка его и оживил — на часок заряда хватит. А больше нам не понадобится. Пару наручников я давно уже подрезал и припрятал. Придется господину воспитателю поговорить с нами по душам. Только не как он это любит. На наших условиях.

После отбоя сна ни в одном глазу — и не в том дело, что за внеплановые выходные отоспался на неделю вперед. Что за жесть задумали эти отрезки? Нападение на надзирателя, жесткий допрос — «надавим на него как следует, и он расколется». План-капкан…

После рывка Бугров и Тихон держали меня за своего, потому как бы подразумевалось, что я и здесь с ними в одной лодке. А я, вообще-то, ничего не им обещал. И ничего не решил.

По-хорошему, надо донести на этих придурков в администрацию, пока они не наделали глупостей. Но так нельзя. И даже не потому, что после такого мне тут не дадут жизни — я-то с подростками как-нибудь управлюсь. Просто… табу. Нельзя. Зашквар.

Отсидеться в спальне, пока отрезки будут делать свое грязное дело? Это по-своему даже еще хуже. Донос — хотя бы поступок, а это просто трусость.

С другой стороны, трое инициировавшихся вторым порядком действительно пропали, и это хоть какой-то шанс выяснить, что происходит. Если Немцов — вербовщик, он не станет доносить, что в нем заподозрили вербовщика. А если не вербовщик… тоже вряд ли станет доносить. Ведь он сам заключенный, ему нужно сохранить это место, чтобы не отправиться на каторгу, поэтому не выгодно признавать, что он не справляется с воспитанниками. Карась, например, не стал докладывать, что Бугров огрел его по башке — а он даже не зэка, по найму в колонии работает. Надо только проследить, чтобы ребята не попутали берега и все не зашло слишком далеко. После рывка парни мне не чужие, а Аглая — интересная девушка, сильная и одновременно беззащитная. Пусть они этого не знают, но взрослый здесь — я, значит, мне надо за ними присмотреть.

Интересно, кто все-таки у отрезков главный? И кто такие вообще отрезки? Формально в категорию «отрезанный ломоть» попадают все воспитанники с отрицательным рейтингом, но на самом деле большая их часть надеется выправить показатели и выбраться в массу — там перспективы не такие пугающие. Некоторые отчаялись и пребывают в перманентной апатии. А несколько воспитанников — в основном эти трое, прочие присоединяются к ним время от времени — ведут себя вызывающе, демонстративно плюют на правила везде, где за это сразу не бьют током, и даже не пытаются сделать что-то с рейтингом. При всей глупости такого поведения оно выглядит честным и вызывает симпатию — уж всяко больше, чем эти приспособленцы, шобла Карлоса.

На моем браслете индикатор до сих пор желтый — значит, несмотря на все дисциплинарные штрафы, я пока в массе. Наверное, за оценки что-то набегает в плюс, со школьной программой-то я справляюсь без усилий. Вот интересно, какого хрена система начисления рейтинга для воспитанников непрозрачна? Никто даже при желании не может понять, где косячит и как исправиться. Похоже, цель тут не в этом, а в том цель, чтобы воспитанники постоянно пребывали в неуверенности и страхе — любой проступок может отрезать дорогу к нормальному будущему.

Прикрываю глаза в попытке немного все-таки подремать — и почти сразу слышу тихий скрип и шорох, причем не со стороны других коек, а от изголовья — а оно упирается в стену, больше там ничего нет. Чуть прищуриваюсь и смотрю из-под ресниц — передо мной тот самый светловолосый пацан, который приглючился мне в карцере. Теперь на нем не форма с номером тринадцать, а нормальная гражданская одежда, футболка и джинсы — не слишком чистые, будто устряпанные известкой. Но странно не это. Странно то, что вышел он из стены.