Чтение онлайн

— А что там еще написано было? Содержательное? Такое, чтобы могло нам помочь сейчас?

Гнедич выдыхает сквозь зубы.

— У шумерского мира мертвых двое владык — Нергал, божество ярости и войны, демон с разинутой пастью. И его супруга Эрешкигаль, «великая подземная госпожа». Известна тем, что повесила собственную сестру на крюк.

— За что?

— За пузо! Кх-кх, ладно, извини. За попытку захвата власти. И нарушение извечного миропорядка. У них там очень суровый порядок, Егор! И у любого деяния своя цена есть. Ты почитай, когда выберемся! Пять тыщ лет назад люди уже все написали.…Хотя, кстати, оттуда выбраться почти невозможно. Есть только одна уловка.

— Какая?

Гнедич усмехается.

— Обмен. И не всегда добровольный. Вот так!

Тот, кто покинет страну-без-возврата —

За голову голову пусть оставит! — цитирует он.

На фразе «за голову — голову!» капитан стражи вздрагивает и снова неодобрительно на нас косится.

— А не болтайте-ка, Верхние! Пришли мы.

Егор и Николай Гнедич исчезают — словно два отражения в повернутой створке трельяжа.

Степка ахает.

Мы остаемся в кабинете Олимпиады Евграфовны вдвоем с гоблином; с картины надменно глядит волосатый слон.

Степка рефлекторно шарахается к двери, я ловлю его за шкирку:

— Куда! В коридоре камеры, а тут нет.

— Сейчас охрана придет! — паникует пацан.

— Никто не придет, не шуми. Закрой дверь аккуратно.

Кто мог явиться не вовремя, тот уже явился — я про Гнедича. Кроме Николая, в кабинет попечителя вряд ли кто-то сунется. Ну, может быть, Дормидонтыч. Или Гром со Щукой пойдут искать своего патрона. Но этим риском придется пренебречь.

— Так, слушай меня внимательно, Степан. Для начала… Да не ешь ты козюли, я тебя умоляю!

— Это я потому что нервничаю-ять…

— Для начала запри сейф «как было». Ну то есть, сделай так, чтобы следы взлома были максимально незаметны. Понял?

— Конечно, чего тут не понять, база…

Занявшись несгораемым шкафом, Степка немедленно перестает «нервничать» и становится точным, плавным, скупым на движения, точно микрохирург.

А я, напротив, начинаю метаться по кабинету.

Так. Жесткий диск — на дно ящика с инструментом, удачно мы его взяли.

Бумаги… а что это за бумаги, кстати? Просматриваю. Етижи пассатижи! Да и весь остальной ящик! Вот оно, значит, как — госпожа попечительница решила идти ва-банк.

Кипу листов из сейфа засовываю под куртку. Но, как бы они ни были интересны и важны, меня-то интересуют совсем другие бумаги. И они тоже должны быть где-то здесь. Не верю, что нет никаких следов, проливающих свет на эту интригу…

— Я закончил, — информирует гоблин, отрываясь от сейфа, дверца которого опять заперта. — А вы чего ищете?

— Я сам точно не знаю, — признаюсь ему. — Но тут должны быть какие-то материалы, связанные с раскопками при строительстве. Ну там, где старый корпус восстанавливали и где «виллу» строят. Есть у меня, Степан, основания полагать, что там нашли… кое-что. Покуда я в карцере сидел.

Первые два дня в изоляторе были самыми паскудными.

Я очнулся на хорошо знакомой мне жесткой койке, в комнате без окон: камера №1. Работал негатор, живо напомнив, как я сидел без магии в другом изоляторе — на Сахалине — и ждал следствия и суда.

Болело все: рука, на которой браслет, колено, в которое меня пнули во время драки, ну и голова, конечно же. Зверски!

Потолок в этой камере я уже изучил наизусть давно. Семнадцать трещин, пятно, похожее на Австралию, и чья-то надпись, выцарапанная прямо над головой: «ТЕРПИ» с перечеркнутым окончанием «ЛА». Мудрый совет, ага. Других вариантов все равно нет.

Без магии у меня не было никакой возможности себе помочь в смысле самочувствия.

Но самое-то ужасное было не это, а то, что я понимал: не справился!

Меня сшибли, скрутили, засунули в изолятор. Почти без свидетелей — не считать же за такового Эдика Гортолчука. Клятый «Мост взаимопомощи» продолжил свою работу. Элементаль, созданный, Максимом Саратовым, вероятно, просто рассыпался. В пыль.

Я орал, колотил в дверь камеры, требовал медицинской помощи и встречи с Дормидонтычем.

Куда там!

Изолятор на то и изолятор, чтобы тут… изолировали. Мое бушевание просто не никто не заметил. Даже преимущество одиночки — наличие унитаза — обернулось не в мою пользу, ведь и по нужде не попросишься!

Из камеры №1 можно было по вентиляции поговорить с узником камеры №2, но та стояла пустая.

Утром второго дня ко мне прорвалась Пелагея.

Лечение, охи и ахи. Скомканные благодарности за спасение Лизаветы.

За процессом оказания медпомощи заключенному Немцову бдительно наблюдали аж трое незнакомых мне охранников. Явно проинструктированных, что никаких разговоров, помимо вопросов о самочувствии, тут быть не должно. Но все-таки из намеков Пелагеи я выяснил, что она намерена натравить на «Мост взаимопомощи» Егора Строганова, когда тот вернется — то есть через пару дней. Это было правильное решение, потому что мне в карцере куковать предстояло аж две недели.

На следующий день в камеру №2 сунули… Солтыка Маратовича.

Его я точно не ожидал тут увидеть, а вернее, услышать: Маратыч, в отличие от вспыльчивого кхазада Лукича, был образцовым заключенным. Медитация за простынкой — тяжелейшее из нарушений, что он на моей памяти совершал. Мыслепреступление, попытка духовного побега!

— Какими судьбами, коллега? — поинтересовался я в вентиляцию, стараясь не давать вес на больное колено.

Представляю, как наш медитирующий мутант подпрыгнул!

— Макар!!! Фу, черт, напугал! Ты, что ли?!

— Ну а кто же еще… Ты-то как сюда загремел, Солтык? Снова шерше ля фам?

— Может быть, в некотором роде, — проблеял Маратыч. — Из-за драки с этим бородатым электрочайником я тут, да!!!

С Лукичом, то есть.

— А он, видимо, из-за ревности на меня напал, все верно! Но вот что странно, Макар! Напал на меня — он, избил — тоже он, а в карцер меня засунули!

И это было действительно странно. Наш тюремный искин прекрасно умел определять зачинщиков драк. И в изолятор всегда отправлялся настоящий виновник — по меньшей мере, формальный зачинщик, — кроме тех случаев, когда кто-то снаружи подкручивал это решение… зачем-то.