Чтение онлайн

Согласно третьему из обозначенных ранее выводов, княжеская власть, поставленная Богом свыше, предполагает, помимо прочего, особую ответственность земных владык перед Богом за подвластных им людей, а также за свои поступки. «Князи и вся судья земския слуги Божия суть» [111] , – отмечает автор «Поучения князьям». В конце XIV – начале XV в. игумен Кирилл Белозерский пишет великому князю Василию Дмитриевичу: «Ты же, господине, самъ, Бога ради, внемли себе и всему княжению твоему, въ немъ же тяпостави Духъ Святый пасти люди Господня, еже стяжа честною си кровию. Якоже бо великиа власти сподобился еси отъ Бога, толикимъ болшимъ и возданиемъ долженъ еси (выделено мной. – В.Т.)» [112] . При этом за прегрешения князей страдал, с точки зрения православного духовенства и книжников, как сам князь, так и весь народ в целом. В том же послании Кирилл Белозерский пишет: «Аще кто отъ бояръ согрешитъ, не творить всемъ людемъ пакость, но токмо себе единому; аще ли же самъ Князь, всемъ людемъ, иже под нимъ, сотворяетъ вредъ (выделено мной. – В.Т.)» [113] . В уже приводимом нами послании духовенства Дмитрию Шемяке именно на князя возлагается ответственность за нападение татар на Русь и последовавшие за этим беды: «и въ томъ также крови християнские колико пролиялося и въ полонъ въ поганство поведено, и того всего Богъ по томужъ отъ твоею руку изыщетъ» [114] .

Ответственность князей перед Богом за неправедные действия ждала их прежде всего после смерти в загробном мире. Так, в наказании князьям тверского епископа Семена (XIII в.) приводится ответ полоцкому князю Константину: «тако и князь, давъ волость лиху человеку губити люди, – князь во адъ и тивунъ съ нимъ во адъ» [115] . Однако подобная «отдаленная ответственность являлась плохой сдержкой для эгоистических стремлений людей того времени» [116] , и именно поэтому древнерусские книжники поучали князей, что воздаяние за грехи может настигнуть неправедного властителя еще при жизни: «аще бо князи правьди вибываютъ в земли, то многа отдаются согрешенья земли; аще ли зли и лукави бываютъ, то болше зло наводитъ Богъ на землю, понеже то глава есть земли…» [117] .

Рассмотренные выше представления о божественном происхождении княжеской власти не только существовали в качестве умозрительной доктрины в литературных произведениях, а имели конкретное практическое применени. Они, без сомнения, разделялись правителями Руси и, по меньшей мере к концу XV в., стали частью официальной идеологии московской государственности. Так, на предложение посла Н. Поппеля о том, что германский император может сделать Ивана III королем, московский князь отвечал: «Мы божиею милостию государи на своей земли изначала, от первых своих прародителей и поставление имеем от бога, как наши прародители, так и мы…» [118] .

Конечно, воззрения на природу княжеской власти и возможность ее получения наиболее полно сформулированы именно в посланиях и поучениях священнослужителей. Эти послания адресовали непосредственно князьям и имели практическое применение. Несколько иные сведения о природе княжеской власти можно почерпнуть из летописных памятников. Эти тексты изобилуют в первую очередь фактами и насыщены конкретными деталями, в то время как пространные рассуждения, характерные для посланий и поучений, встречаются в летописях значительно реже. Идеи о божественном происхождении власти, несмотря на религиозную наполненность летописного текста, хотя и находят свое отражение в летописях [119] , не получают такого развития, как в посланиях священнослужителей.

Летописные тексты также дают возможность выявить иные представления о природе власти, относящиеся скорее к политической, чем к религиозной сфере. Речь в данном случае идет о двух смежных феноменах, а именно о наследственной передаче власти и принадлежности к правящей династии, т. е. княжескому или царскому роду. Из самых ярких примеров – слова одного из первых русских князей Олега, обращенные к Аскольду и Диру: «Вы неста Князя, ни рода княжа, но азъ есмь роду княжа; вынесоша Игоря: и се есть сынъ Рюриковъ» [120] .

Упоминание родства с великими правителями прошлого для древнерусских книжников и летописцев являлось одним из главных показателей легитимности власти, а также часто использовалось для возвеличивания того или иного князя. При этом важнейшими фигурами с точки зрения преемственности власти являлись для князей XII–XV вв. креститель Руси Владимир I, его сыновья – святые Борис и Глеб, реже – Владимир Мономах и основатель русской династии Рюрик. С Мономахом в Ипатьевской летописи сравнивается один из наиболее влиятельных князей Южной Руси второй половины XII в. Роман Мстиславович Галицкий, который, по словам летописца, «ревнова же бо дъедоу своемоу Мономахоу погоубившемоу поганыа Измаильтяны рекомыа Половци» [121] . Родство Александра Невского с Борисом и Глебом подчеркивается в его житии в рассказе о явлении святых перед Невской битвой: «Рече Борисъ: “Брате Глебе, вели грести, да поможемъ сроднику своему князю Александру” (выделено мной. – В.Т.)» [122] .

Для представителей московского княжеского дома, окончательно закрепивших в своих руках к концу XIV в. власть над великим княжением Владимирским, идея преемственности правящей династии была, несомненно, более чем актуальна, так как именно таким способом можно было заявить о своем праве на власть. При этом большим авторитетом, помимо князей Древнерусского государства, пользовался для московских правителей Иван Данилович Калита – первый из московских князей, сумевших получить и удержать до конца жизни титул великого князя Владимирского. «Внук же бысть православного князя Ивана Даниловича, събрателя Руской земли, корене святого и Богом насаженаго саду, отрасль благоплодна и цвет прекрасный царя Володимера, новаго Костянтина, крестившаго землю Рускую, сродник же бысть новою чюдотворцю Бориса и Глеба» [123] , – говорит о князе Дмитрии Ивановиче московский книжник, подчеркивая тем самым преемственность московской династии по отношению к святым князьям эпохи ранней Руси и родство Дмитрия с основателем московского княжеского дома. Самодержцем земли Русской, внуком великого князя Ивана Ивановича, правнуком великого князя самодержца Ивана Даниловича называет московского князя Василия Дмитриевича московский книжник в «Повести о Темир Аксаке» [124] .

Действительно, апелляция к преемственности власти нередко служила политическим целям. Так, в повести о походе Ивана III на Новгород московский книжник вкладывает в уста новгородской знати, выступавшей против призвания польского короля, следующие слова: «А изначала отчина есмы тех великих князей, от перваго великого князя нашего Рюрика, его же по своей воле взяла земля наше из варягъ князем себе и съ двема браты его. По том же правнук его, князь великий Владимир, крестися и все и все земли наши крести… И от того святаго великаго князя Владимира дажи и до сего господина нашего великого князя Ивана Васильевича…» [125] . В данном отрывке, помимо упоминания родства московских князей с крестителем Руси князем Владимиром, во-первых, отмечается происхождение в Новгороде княжеской власти «по воле своей», что весьма примечательно, принимая во внимание идеи о богоустановленности власти, а во-вторых, упоминается Рюрик в качестве первого новгородского князя и, соответственно, основателя династии, правящей на Руси.

В том же памятнике московский книжник приводит послание Ивана III новгородским людям, которое, на наш взгляд, наиболее полно отражало существовавший в конце XV в. концепт московской идеологии о преемственности московской династии киевским князьям через князей владимирских и, соответственно, о праве московских князей на власть над всей территорией бывшего Древнерусского государства [126] : «Отчина моя естя, люди новогородстии, изначала от дедъ и прадедъ наших, от великого князя Володимера, крестившего землю Русскую, от правнука Рюрикова, перваго великого князя в земли вашеи. И от того Рюрика даже и до сего дне знали есте один род техъ великых князеи, преже Киевъскых, до великого князя Дмитреа Юрьевича Всеволода Володимерьского. А от того великого князя даже и до мене, род их, мы владеем вами и жалуем вас и бороним отвселе… (выделено мной. – В.Т.)» [127] .

В непосредственной связи с представлениями о преемственности власти находятся два других принципа, также призванные регулировать политические отношения на Руси, а именно принцип «старейшинства» в роду и во многом противоречащий ему принцип «отчинного», т. е. наследственного, владения [128] . Распространение в древнерусской книжной традиции первого принципа было характерно прежде всего для домонгольской эпохи и объясняется принятым в то время лествичным порядком наследования столов. Порядок «старейшинства», соблюдение границ владений своих братьев и, как следствие, довольство собственной волостью – вот те начала, которые древнерусское духовенство рекомендовало для упрочения существовавшего политического строя, апеллируя при этом к примеру святых князей Бориса и Глеба, которые предпочли погибнуть, нежели воспротивиться своему старшему брату Святополку [129] .

Наряду с принципом «старейшинства» существовал еще один принцип организации политической жизни в русских землях XII–XIII вв., а именно – соблюдение «чужого предела» [130] . Хотя разработка указанных тем в книжной традиции не шла дальше намеченных положений и в большинстве своем сводилась к поучениям христианского характера о любви, кротости, смирении и т. п., в домонгольскую эпоху борьба между князьями шла в основном за приграничные территории и «общерусские» столы, в то время как стольные города, закрепленные за какой-либо определенной ветвью династии Рюриковичей, редко являлись предметом политических споров [131] .