Чтение онлайн

Все менялось после монгольского нашествия, когда князья начали осуществлять непосредственный захват чужих территорий (так называемые примыслы), а также некоторые качественные изменения приобрел титул великого князя владимирского, принадлежность которого теперь определял монгольский хан [132] . При этом передача власти над Владимиром осуществлялась до 1317 г. как раз на основе характерного для эпохи Древнерусского государства принципа «старейшинства». О восшествии на владимирский стол тверского князя Михаила Ярославовича, одного из последних великих князей, поставленных согласно принципу старшинства, официальная московская летопись конца XV в. сообщает: «По преставлении великого князя Андреа Александровича по стареишинству дошелъ бе степень сему князю Михаилу великого княженья» [133] .

Нарушение этого принципа при хане Узбеке создало прецедент для борьбы за великое княжение между московским и тверским (позже еще и суздальско-нижегородским) княжескими домами [134] . Эта борьба и в значительной мере последующий успех в ней московских князей, в свою очередь, способствовали распространению в книжной, прежде всего московской, летописной традиции идеи о передаче власти по «отчине» [135] . О князе Дмитрии Константиновиче Суздальском, занявшем великокняжеский престол в 1359 г., как ранние (середина XV в.), так и поздние (конец XV – первая треть XVI в.) летописи заявляют, что стал он великим князем «не по отчине, не по дедине» [136] . Именно «по отчине и дедине», а не по старшинству в роду, согласно тверской редакции общерусского летописного свода начала XV в., князь Дмитрий Иванович Московский получил от хана великое княжение [137] . В дальнейшем летописцы часто сопровождают сообщения о восшествии Дмитрия Донского и Василия I на великокняжеский престол терминами «отчина и дедина» или же «седе на столе отца и деда своего», подчеркивая тем самым легитимность и наследственную природу их власти [138] .

Отметим, что идеи о наследовании власти, отраженные в трудах московских книжников, совсем не обязательно соотносились с реальной политической практикой наследования столов в средневековой Руси, которая отражена прежде всего в духовных грамотах князей. При этом твердо утвердившееся в отечественной историографии мнение о замене принципа наследования великого княжения в конце XIV в. в последнее время подвергается пересмотру [139] . В данном случае мы лишь можем говорить о том, что для книжников XV – начала XVI в. факт правления князя «на столе отца и деда», без сомнения, был аргументом в пользу легитимности его власти.

Конец ознакомительного фрагмента.