Чтение онлайн

На этот раз Евгений заснул быстро, словно провалился в небытие: чувство опасности отпустило, растворилось в покое и умиротворении дома его детства. И привиделось ему нечто невообразимое – яркая радуга во мраке ночи.

Евгений ошибался: Сухиничев не только не собирался больше избавляться от него, но видел Божий промысел в том, что попытки эти не удались – Акиншин теперь понадобился ему самому. Видно, есть доля истины в поговорке «Не рой яму другому, сам в нее попадешь». Сухиничев стремился устранить конкурента, помеху своей славе и благополучию, отчасти по убеждению – он не верил в его открытие и считал, что будущее все-таки за фетальными тканями и стволовыми клетками, а здесь он признанный авторитет. И когда в дальнейших исследованиях выяснится причина нынешних неудач, тогда все недуги будут побеждены. Но на дальнейшие исследования у него теперь не оказалось времени: жизни оставалось от силы два-три месяца, да и те провлачатся в мучениях. И он метался в отчаянии, пробуя и свои, официально признанные методы, и знахарские – в надежде на чудо…

После приема пациентов на Сухиничева снова нахлынули терзания, душевный хаос стал для него уже обычным состоянием. Занятый чужими болезнями, он невольно отвлекался от своей, с беспощадной неотвратимостью напоминавшей ему заповедь древних: «Врачу – исцелися сам». Но исцеление было где-то за гранью не только его собственных знаний, но и всех существующих на этот счет. Мезотелиома, худшее из злокачественных заболеваний, которое уготовила для него судьба. Даже рак легкого – самый зловредный, стремительный, в недели уносящий жизнь, был лучше, от него по крайней мере существовали какие-то лекарства, недавно появились новые, так называемые таргетные препараты, нацеленные точно в мишень. От мезотелиомы же, этой жидкой формы рака, нет ничего. Сухиничев полистал еще одно, новейшее пособие по онкологии, просмотрел свежие номера медицинских журналов. Но и там говорилось, что существующие методы лечения рака дыхательных органов для мезотелиомы неэффективны. Только постоянное откачивание жидкости – в основе своей плазмы крови, содержащей в растворенном виде все питание, необходимое организму, только сброс этой жидкости, которая литрами скапливается в плевральной полости и не дает дышать, на некоторое, очень короткое время отодвигает смерть. Итак, приговор.

Смерть застала его в расцвете возможностей, когда он достиг всего, чего хотел, – имени, признания, безбедной жизни, настолько безбедной, что он мог ни в чем себе не отказывать и даже позволять излишества, доступные лишь богатым людям. Оставалось только звание академика, которое маячило впереди и само собой разумелось, Сухиничев был уверен, что это произойдет уже на ближайшем избрании. Только на что оно ему теперь? Чтобы объявили о постигшей науку тяжелой утрате и похоронили с соответствующими почестями?

Вот и сбылся его тяжелый, навязчивый сон, который виделся ему неоднократно в разных вариациях на одну и ту же тему: он вот-вот должен умереть, за ним уже пришли и собираются вынести гроб, в котором он лежит. Он покоряется, зная, что это неизбежно, но внутренне сопротивляется и лихорадочно ищет способа спастись, избавиться от того, что должно произойти, – ведь он здоров, полон сил и не достиг еще той черты, за которой все предстоящее естественно и закономерно. В поисках выхода ему во сне приходит спасительная мысль, что это всего лишь сон, от чего он пробуждался с чувством облегчения и счастья. Сейчас он вспомнил этот сон, наиболее полную его картину, воспроизведенную памятью среди клочков и обрывков разнородных мыслей, которые возникали, сталкивались, исчезали, порождали новые, в реальности он испытывал то же, что и во сне, – страх, протест, безысходность, надежду, не было только счастливого пробуждения. В реальности продолжал оставаться один ужас.

Он прикрыл увлажнившиеся глаза. Душа была полна непролитых слез – от жалости к себе, обиды на незаметно подкравшийся гибельный финал, на собственное бессилие. Единственная возможность, которая у него оставалась, – это покориться судьбе. Он думал о семье, о молодой жене – с некоторой неприязнью за то, что она остается жить и счастливо пользоваться нажитым им добром. Возможно его смерть станет даже удачей для молодой вдовы, он не обманывался относительно ее чувств к нему. Сухиничев машинально взглянул на себя в зеркало на дверце шкафа, пристроенное медсестрой для постоянного контроля за своей внешностью. Дряблая шея с каким-то куском подкожного жира на ямке ключицы – как у старой курицы. Еще недавно румяное, моложавое для шестидесятилетнего мужчины лицо теперь поражало бледностью, особенно контрастировавшей со слишком темной шевелюрой. У корней из-под краски пробивались седые волосы. Он потрогал их, скривился: «Чёрт… Покрасили, как забор!» Профессор молодился: сбрил усы, бородку эспаньолкой, подправлял кустящиеся брови – вокруг вертелось много смазливых девчонок.

Сухиничев отвернулся. Страдальчески сморщился, удивляясь этой своей привычке, такой нелепой, неуместной в его нынешнем положении: тут жизнь кончается, а он о внешности думает… Пусть бы он был хромым, кривым, горбатым, лишь бы жить, жить! Наслаждаться изысканной едой, роскошью, путешествиями, любовными приключениями с хорошенькими студентками, готовыми на все, лишь бы зацепиться в столице, устроиться в приличном месте и обеспечить себе безбедную, красивую жизнь. Как не хотел он расставаться со всем тем, к чему привык!

Оттянув ворот рубашки, он повел шеей, липкой от пота, всем существом ощутив влажную духоту кабинета. Подступало удушье. Всего неделя прошла, как он вышел из больницы, где ему слили два литра жидкости, и вот опять ему все труднее дышать.

– Агафангел! – позвал он помощника с непривычным для русского уха именем. – Агафангел! – крикнул он уже громче, с раздражением.

– Да-да, шеф, я здесь. – В кабинет торопливо вошел молодой худощавый врач, на ходу натягивая халат. – Сделаем еще одну инъекцию?

– А сколько уже было?

– Десять. По кубику.

– Не надо. – Сухиничев вздохнул, понимая, что одиннадцатая тоже бесполезна. – Я тебя не за тем звал.

Агафангел изобразил почтительное внимание. Он знал, что дни шефа сочтены, но ему было жаль не столько профессора, сколько хорошего, хлебного места, где можно делать деньги и научную репутацию, а у команды Сухиничева все это было. Умрет шеф, кто займет его место? И что будет с ним самим, с остальными? Остальные, правда, его мало интересовали. Поэтому Агафангел был готов сделать все, чтобы оттянуть, отсрочить роковой момент, успеть за это время осмотреться, сориентироваться и определиться со своим дальнейшим положением. Иногда в нем заговаривала совесть – он видел все несовершенство лечебных методов шефа, но социальная приспособляемость брала верх.

– Агафангел, найди способ м-м-м…достать препарат Акиншина, – сказал Сухиничев с запинкой. – Может быть, это меня подправит. Мне, как ты понимаешь, неудобно самому, я его м-м-м…непримиримый оппонент. – Он не сказал «враг» – вряд ли ассистент знает о его роли в попытках «прижать» Акиншина. – И ему не нужно знать, что это для меня, понимаешь?

Агафангел кивнул. Он догадывался, что скрывалось за словом «оппонент»: до него доходили слухи, что в попытках убрать Акиншина замешан сам шеф.

– Подумай, – продолжал Сухиничев. – Может быть, сочинить легенду о некоем пациенте, которому не помогает сухиничевское лечение, а ты, Агафангел, в отличие от других, в методы Акиншина веришь…

– Так не получится, – покачал головой помощник. – Акиншин скажет, что должен видеть пациента и его медицинское заключение, вы как медик это знаете. Любой врач так ответит. А в вашем случае это невозможно. Если, конечно, вы сами не пересилите себя и…

Сухиничев даже дернулся.

– Тогда как это сделать? – продолжал Агафангел.

– Пустись на хитрости. Прикинься единомышленником, задай наводящие вопросы, поговори с Зотовым, польсти ему…Ты что, не знаешь, как это делается? Может быть, удастся тайком скопировать формулу или добыть субстанцию…

Агафангел растерянно кивал, сознавая всю неразрешимость задачи. Но интрига становилась интересной ему самому. Он им наговорит, он наплетёт, он сразится… Кто кого?

Незадолго до решения Акиншина и Зотова уйти в подполье произошла еще одна странная история, утвердившая их в мысли, что спокойной работы им больше не видать. В кабинете по соседству с их тайной лабораторией появился новый сотрудник приютившего их института – низкорослый человечек с желто-пергаментным лицом, совершенно лишенным признаков мужской растительности, – «крошка Цахес», как мысленно окрестил его Зотов. Говорили, что это новый сменный сторож. И действительно, он появлялся по вечерам и уходил утром. Вскоре Евгений и Андрей заметили кое-какие перестановки на столе, а в ящике стопки записей лежали не в прежней последовательности.