Чтение онлайн

— Остается напомнить инструкцию командиру разведки. На случай встречи с противником, — уточнил капитан.

— Да, — спохватился полковник, — тут не все знают, кто будет командовать танковой группой, товарищ Бережнов.

— Утвержден лейтенант Бородкин. Заместителем — лейтенант Орлик.

Бородкин, показав тщательный пробор в густых русых волосах, сделал движение подняться, но, вспомнив разрешение сидеть, остался на месте. Полковник внимательно посмотрел на лейтенанта, и глаза его еще больше потеплели. Сказав, что знание командиром инструкции им проверено, он добавил:

— Не горячитесь, товарищ Бородкин, старайтесь без шума! Но, в случае чего, немцу спуска не давайте! Я вижу, вы человек твердый, решительный. И главное, — поднял он руку, — если нащупаете немца, доставьте нам хорошего «языка». Подчеркиваю, это должен быть офицер, и в чине не ниже гауптмана, — сказал он с нажимом. — Готовьтесь тщательно, задание очень ответственное. Результаты разведки ждет не только командир корпуса… Времени в вашем распоряжении немного, скоро последует приказ на выход…

Танкисты зашевелились, поднимаясь со стульев и лавок.

— Надеюсь, всем вам, товарищи командиры, не следует напоминать об ответственности за сохранение военной тайны? — заметил полковник.

— Да, Пошкус, — вспомнил случайно услышанную фамилию Кочергин, — верно, начальник штаба корпуса?

Иван неуверенно кивнул.

— Ну, ни пуха ни пера! — пожал Пошкус руку каждому. — Вы, товарищ Бережнов, задержитесь. А вы, товарищи, свободны!

Лейтенанты откозыряли и повернулись к выходу.

— Подождите у машины, — бросил им вслед Бережнов.

Когда убранные фитили лампы изредко выбрасывали красноватые язычки пламени, кружевные накидки с широкой, резного дерева, постели, скомканные и в поспешности небрежно брошенные на табурет, вспыхивали гигантским букетом каких-то непонятных, сказочных цветов. Потрескивала рядом рубленая, бревенчатая стена, да сверчок за печью изредка пел свои трели. Кочергин жадно вслушивался в мягкий бормоток Насти, а она, обдавая его лицо жарким своим дыханием, бессвязно выплескивала накопившееся, будто торопясь сбросить ношу, давящую, непосильную, которую и донести-то, не уронив, не чаяла. Сбивчиво рассказывала то о пришедшей «летось» из-под Вязьмы похоронке на мужа, которого и полюбить-то не успела: свадьба была осенью сорокового, а у него уже повестка, попрощались тут же; то об одиночестве, особенно остро ощутимом на шумных бабьих посиделках в долгие зимние вечера, то о привольном их казачьем крае, о Коланской — большой станице на Среднем Дону, где она родилась и откуда ее сосватали в Немки. Даже прозвище к ней пристало — Коланочка. Потом заговорила о Немковском лесе, породившем целые созвездия солдатских могил. Горестно и удивленно.

— Лес наш, добрый Немковский лес. Пощадил он тебя, Егор! — певучим голосом продолжала она. — Нет такого боле в Обданье! Ягод там летом, травы гарны на полянах! — тянула его Настя, обжигая телом.

— У-ух! Страшные эти поляны, Настя… Сколько людей там скошено, как та трава…

— Боюсь я! И ты головушку сложишь. Жалковала тебя, как долго нет, все в окошко смотрю, не идешь ли, — всхлипнув, внезапно смочила ему щеку обильными слезами. Торопливо прижала голову, поцеловала.

— Ждала, значит? Да успокойся ты! Ну чего?.. А поначалу пряталась.

— Эх, Егор, Егор! Не ведаешь ты бабьей души. Я сразу тебя приметила. И капитана твоего поэтому переселила.

— Зачем «переселила»?

— Да чтоб вольготнее мне с тобой было, Егорушка! — жадно впилась она в его губы, больно придавив затылок полными сильными руками. — Где капитан-то твой? Хозяйка гутарит, не видать его чтой-то давно.

— Нет его больше, Настенька, похоронили утром Женю, — почувствовав внезапную резь в глазах, отстранился он.

— А-ах! — вздрогнула она всем телом. — Как сичас его вижу! Маленький такой, ладный… В комбинезончике-то бежит, издаля точно пацаненок… Веселый всегда, щирый!.. Добрый, видать, был…

— Молчи, Настя, молчи! Не трави душу! Так хорошо с тобой все забыл — немцев, войну, смерть!..

От резкого стука задребезжало стекло. Кочергин вырвался, вскочил.

— Опять в лес? — снова охватила его Настя. — Не пущу! Нет, не пущу! Боязно мне. Своего потеряла, теперь ты!..

Стук повторился. Резко ее отстранив, он соскочил с постели, рванулся к окну.

— Иду! — крикнул, хватая одежду.

Настя кинулась к лампе, подкрутила фитили.

— Куда в рубахе, босая! Холодно в сенцах, простудишься, — взял он ее за покатые, крепкие плечи. — Я скоро! Ну иди, иди в избу, — поцеловал Настю.

Дверь в сенцы захлопнулась. Мокрую от ее слез руку Кочергина прихватила кованая щеколда внешней двери. Он тихонько закрыл ее за собой.

— С бабой вяжешься! — встретил его озябший и заметно рассерженный Бородкин. — Бережнов приказал ждать выхода готовым, а ты?.. На танки посматривай! — крикнул он, взбираясь на свою тридцатьчетверку. — Рации у тебя нет, связь визуальная! Случись что, на рожон не лезь, а мы про тебя, по возможности, не забудем. Заводи, ребята!

— Кто у тебя, лейтенант, командиром в третьей машине? — крикнул Кочергин.

— Разуй глаза! Перед тобой «восьмая». Зенкевича для счастья взял, — ответил тот, спускаясь вниз.

Танки заурчали, выбросили струи выхлопов. Было ветрено, дым срывало в сторону. Топтавшийся возле часовой закинул автомат за спину и взялся было за выхлопные трубы «восьмой», руки погреть.

— Уйди с дороги, дурья башка! — поднял крышку смотрового люка Шелунцов. — Перееду!

Головная тридцатьчетверка, повернув на дорогу в лес, пошла вниз к речушке. Следом поползли другие две. Орлик, замыкавший колонну, нетерпеливо выглядывал из-за крышки люка своей семидесятки. Шелунцов тоже тронул «бобик», стоявший посредине. Кочергин вдруг почему-то вспомнил авторское кредо популярного в его студенческие годы романа Ремарка и впервые внутренне не согласился с ним, представив незыблемость военной информации, передаваемой по мужской линии из поколения в поколение.

«Нет, солдатами мы рождаемся. Солдатами! Необученными вот только… И каждое поколение учится по-новому, если война не научит. А дороже, чем ее учеба, никакая другая не стоит!»

Днище броневичка покачивалось и вздрагивало под ногами, и он, прикрывая лицо руками от обжигающего встречного ветра, то и дело инстинктивно хватался за кромки люка, чтобы сохранить равновесие. Занятый своими мыслями, вокруг поначалу ничего не замечал.

Теперь, во времена необъявляемых, внезапных тотальных войн, при современном оружии, как никогда раньше, опасна массовая психологическая неподготовленность к войне. Она, пожалуй, обошлась дороже всех других неподготовленностей. В сознании вдруг возник зримый образ князя Андрея, в ночь на Бородинское сражение страстно высказавшего перепуганному его волнением Пьеру свое ненавистное отношение к врагу. «Враг, разоряющий мой дом, убивающий и детей моих, и отца, — помнится, говорил тогда князь Андрей, — унижающий и оскорбляющий меня на попранной им родной моей земле, должен уничтожаться без всякой пощады, и он, князь Андрей, будь его власть, не брал бы пленных!..» И сколько товарищей Кочергина по оружию, да и он сам, думают теперь точно так же. Но прошло уже полтора года войны, и враг в глубине России, на Волге! Да, родиться солдатом мало. Надо еще научиться воевать и наперед всего — ненавидеть врага!

Подойдя к речушке, Бородкин повернул вниз по ее течению и через километр, снова развернувшись от леса к дороге на Ермохинский, прибавил газу. Шелунцов, не высказывая удивления по поводу этих замысловатых маневров, молча вел свой «бобик».

«Бывалый солдат! — с теплотой вспомнил знакомое выражение Кочергин. — И в избу не зашел, в «бобике» зубами стучал, хоть Бородкин не мог его за мной не посылать. И как выкрутился?» — подивился он деликатности Шелунцова.

— Подарок-то Ибрагимову успел смастерить? — крикнул вниз.