Чтение онлайн

Хокинг всех обаял своим мужеством, умом, блестящим остроумием, а меня – словами о том, что космос это, прежде всего, не звезды, не галактики, это элементарные частицы, кванты, поля, и чтобы понять Вселенную, нужно не квазары изучать (или не только квазары), а самую глубину материи.

Я так и поступил. И знаете, Сара, у меня опять появилась мечта – вместо той, о полете в космос. Поработать в Кембридже. Не у Хокинга, об этом я и мечтать не смел, но хоть у кого-нибудь. Подышать этим воздухом, ходить по этим зеленым улицам, глядеть в воду Кема, работать в библиотеке, где читал и писал свои книги сам Ньютон. И еще Дарвин, Резерфорд, Максвелл, лорд Кавендиш… Какие имена! Окончил университет, написал и защитил диссертацию… А потом – три года назад – послал свое резюме без какой бы то ни было надежды, что решение окажется положительным. Так и произошло, мне отказали. Причина придала мне смелости, Сара, как ни странно: отказали потому, что в Кембридже в тот год не нашлось специалиста, который мог бы взять меня к себе. Единственный специалист в области космологии, профессор Давидсон, находился в Штатах и должен был вернуться через год. Тогда, мол, и имеет смысл заново обратиться… Я обратился в прошлом году и получил приглашение. Все, как видите, банально и не интересно. За время студенчества и аспирантуры я подрабатывал и скопил кое-какие деньги, ерунду, конечно, но и она мне помогала в первые месяцы, пока я не начал получать стипендию, а еще мне выделили деньги из фонда Кавли на съем комнаты.

На работы Хэмлина я наткнулся случайно – мне нужна была статья американского астрофизика Фрица Цвикки, опубликованная в тридцать четвертом году в малоизвестном журнале. В электронном каталоге библиотеки я этот журнал нашел, но одновременно получил названия статей, авторы которых ссылались на работу Цвикки. Всего три за все эти годы, причем две принадлежали какому-то Хэмлину, работавшему здесь, в Кембридже. Третьим на статью Цвикки сослался Джеффри Бербидж много лет спустя. И все. Статья замечательная. По сути, Цвикки предсказал то, что мы сейчас называем темной материей. Описал проявления абсолютно точно и даже название придумал – скрытая масса. Если бы он опубликовал статью в «Astrophysical Journal», эффект наверняка получился бы иным.

Мне стало любопытно, что это за Хэмлин такой. Он на работу Цвикки сослался еще в тридцать шестом, значит, она показалась ему интересной, привлекла внимание. В каталоге были ссылки, но самих статей в электронном виде я не обнаружил и обратился к библиографу. Вы не поверите, Сара, но я оказался первым, кто затребовал этот том «Записок Научного общества Кембриджского университета» после тысяча девятьсот тридцать девятого года! Почти три четверти века журнал простоял на полке в печали и недоумении, никому не интересный и никем не востребованный. Господи, подумал я, разве не то же самое происходит почти с каждым из нас – вот так же мы стоим каждый на своей жизненной полке, и кому мы нужны на самом-то деле, кто о нас вспоминает, кто нас вытаскивает из нашей ячейки, чтобы поднести к свету и убедиться, что и этот человек являет собой целую вселенную? Мы любим говорить об этом, но сразу забываем, когда речь заходит не о себе-любимом, а о неизвестном, которому мы могли бы помочь своим вниманием…

Простите, Сара, я начинаю волноваться, когда… Эти статьи не известного мне Хэмлина заставили меня… Не хочу произносить высокие слова, но иначе не получится, так что опущу славословия. Собственно, я хотел рассказать… И подбирался так долго, чтобы сконцентрировать мысль.

Когда я прочитал первую статью Хэмлина, у меня дух захватило. Или, как говорят по-русски, «дыханье сперло». На английский я это, пожалуй, не переведу, да и неважно. Хороший язык английский, в нем слов раза в два больше, чем в русском, но все равно по-русски можно выразить такие тонкие движения сознания, какие по-английски не получится. Вы правы: наверно, это потому, что я не очень хорошо знаю язык… Ладно, я не о том. Статья Хэмлина, да. Вы знаете, что такое фермион? А бозон? Я понимаю, слышали – а что… Простите, Сара, я не над вами смеюсь, скорее над собой – почему-то мне кажется: если я что-то знаю, то и другим это должно быть известно, ведь я ничем от прочих людей не отличаюсь. Руки-ноги, голова такая же, так почему я что-то знаю, а другой – нет? Поэтому из меня не вышло учителя – совсем не умею преподавать, сразу начинаю сердиться, если кто-то не понимает… Нет, к вам это не относится! О чем я? Да, фермионы. Это элементарные частицы, которые вращаются особым образом. Квантовый мир, там всё порциями, как в ресторане. Заряды – порциями. Пространство – порциями, как ни странно это выглядит. Время, представляете, тоже порциями, квантами. И вращение элементарной частицы квантуется, не может частица вращаться так, как ей хочется. Только определенным образом. Это называется спином. Спин – вращение, да. И спин бывает не всякий. У фотона, световой частицы, спин равен нулю. У нейтрино тоже. Есть спин, равный половинке. Есть – единичке. Полтора. Два. Два с половиной. Только по половинке, так это устроено. У электрона спин равен половинке целого, а у нейтрона – единице. Энрико Ферми в середине двадцатых годов описал, как должны взаимодействовать друг с другом частицы с полуцелым спином. С таким: половинка, полтора, два с половиной. А Эйнштейн тогда же рассчитал, как взаимодействуют частицы, чей спин целый – ноль, единица, двойка… Оказалось, что эти частицы очень по-разному себя ведут. Частицы, описанные Ферми, их назвали фермионами, не могут быть одинаковыми, все они хоть чем-то непременно должны друг от друга отличаться. Если одинаковые энергии, то разные координаты. Или скорости. Представьте комнату, где много-много полочек. Каждая полочка – особое состояние частицы. Так вот, два фермиона ни при каких обстоятельствах не могут оказаться на одной полочке. Если полочка занята, фермион обязательно займет другую полочку, пусть соседнюю, рядом, но не ту же самую, там для него места нет. А другой тип частиц, описанный Эйнштейном и индийским физиком Бозе, эти частицы назвали бозонами, так вот, бозоны друг друга не чураются и запросто могут занимать одну и ту же полочку. На одной полочке – в одном квантовом состоянии – могут оказаться миллионы бозонов. Или триллион. Сколько угодно.

Я вижу, Сэм принес булочки. Здесь пекут собственную сдобу, очень вкусную, вы уже пробовали круассаны, а булочки еще вкуснее. Взять по паре? Одну? Хорошо, я сейчас… И еще по чашке кофе?

Вот. Так на чем я… Да, фермионы, бозоны. Вообще-то, это квантовая физика, а Хэмлин занимался космологией, далекими галактиками, Вселенной. Казалось бы, что ему бозоны? Как говорил Остап Бендер, «к Госстраху, который я на данный момент представляю, это никакого отношения не имеет». Бендер – это… Как вам сказать… Для русской литературы он примерно, как граф Калиостро для… Нет, Калиостро – немного не то, извините. Или… Не знаю, сразу и не вспомню. По-моему, нигде, кроме русской литературы, нет такого персонажа, как Бендер. Серьезно. Это… как вам сказать. Авантюрист. Жулик. Умный. Веселый. Острослов. Феликс Круль? М-м… Есть что-то… Неважно. Я совсем отвлекся, просто Бендер один из моих любимых персонажей, и мне хочется его цитировать к месту и не к месту. Перевести? Если бы я мог…

Да. Казалось бы, где фермионы с бозонами, а где галактики и Вселенная? Представьте, Сара, как я удивился, когда в статье Хэмлина прочитал такие слова: «Поскольку каждая частица описывается своей волновой функцией, то и ансамбли частиц, в том числе Вселенная, тоже могут быть описаны волновыми функциями. Следовательно, Вселенная представляет собой либо фермион, либо бозон». Представляете, Сара? И дальше Хэмлин очень изящно выводит и решает уравнения, и делает заключение: «Вселенная может быть описана волновыми функциями Шредингера, как частица, подчиняющаяся статистике Ферми-Дирака».

Но это не все! Дальше Хэмлин пишет, и я представляю, что сказал об этой фразе рецензент. Цитирую по памяти, конечно: «Поскольку Вселенная – фермион, то отсюда с неизбежностью следует, что определенные классы объектов могут существовать лишь в единственном числе, поскольку возникновение множества (начиная с эн, равного двум) таких объектов (классов объектов) нарушает статистику Ферми-Дирака, которой подчиняется…» Там очень длинное предложение, я точно не помню. Вы уловили смысл? Простите, я не должен был спрашивать, я и сам сначала не уловил. Но когда вчитался… Понимаете, я тоже занимаюсь подобными вещами, но это сейчас, в начале двадцать первого века! А тогда, семьдесят лет назад…

Вы смотрите на часы, я вас совсем заговорил? И главное, ничего не объяснил толком, только еще больше запутал. Есть еще рукопись Хэмлина, даже более странная, во всяком случае, для физика. Неожиданная. Сара, я уверен, что смерть Хэмлина и его работы… Да, я понимаю, одно никак с другим не связано. Не может быть связано. В том смысле, что связь эта не видна. Но спросите себя: почему странный ученый Хэмлин так странно умер именно тогда, когда собирался опубликовать странную статью, объясняющую смысл двух своих предыдущих странных статей? И почему вы именно сейчас нашли в архиве лист с описанием давней трагедии и именно сейчас попытались понять, что все-таки произошло? Именно сейчас поехали в Лондон, а потом в Кембридж, а я именно сейчас оказался здесь, и почему моя работа так похожа… Я еще не рассказал, чем занимаюсь, но поверьте… Невероятно, чтобы мы случайно встретились здесь, в кафе! Вот именно, синхронистичность. Вы читали Юнга? Значит, мне не нужно объяснять…

Вам пора, я вижу. Вас ждут в Бакдене? Сара, извините, я, наверно, кажусь вам назойливым… Мне хотелось…

Дождь лил, как из ведра.

– Так тут и бывает в октябре, – сказала Сара, не решаясь выйти. На ней была вязаная кофточка и длинная юбка из твида, она чувствовала себя в этой одежде свободно, такой был ясный день, и она совсем забыла о том, как тут обычно бывает в октябре. – Зонт остался в машине, а машина на углу Мэдингли-роуд.

– Подождите, Сара, – предложил Алекс, – сейчас я… Минуту, хорошо?

Он исчез, и у Сары оказалась не минута, а пять, чтобы подумать о новом знакомом. Алекс в ее схемы не укладывался. Не пытался красоваться, рассказывать смешные истории (интересно, почему мужчины, даже вполне степенные, уверены, будто, рассказав женщине смешную историю, сразу если не завоевывают ее внимание, то заставляют принять себя всерьез?). Совсем наоборот – пришел в возбуждение, услышав о Хэмлине, и в ответ долго и, в общем-то, нудно, если честно, рассказывал не интересные ей научные теории… То есть, не то чтобы совсем не интересные, но… Почему ей показалось, что у нынешнего Алкина и тогдашнего Хэмлина есть что-то общее? Может, научная одержимость? Скорее что-то иное, хотя одержимость тоже. И странная эта синхронистичность. Такое ощущение, будто некая сила подводила их друг к другу. Сара могла прийти в кафе на час позже или раньше, могла не прийти вовсе, а сразу поехать домой, могла даже и в обсерваторию не заезжать, ограничиться неудачей в Ярде и забыть об этой истории. В конце концов, она должна была всего лишь оцифровать документ, а не заниматься расследованием, в котором, если честно, ничего не понимала.

– Вот, – сказал Алкин, появившись с огромным прозрачным зонтом, под которым они легко поместились вдвоем и еще осталось место для третьего. Сара сразу подумала о Тайлере, ей стало неприятно, будто он действительно протиснулся между ней и Алексом, толкаясь крепкими локтями. – Побежали, это зонт Марии, буфетчицы, я обещал вернуть.

Зачем он объясняет? Что еще за Мария? У него с ней… Господи, глупости какие приходят в голову. Ей было приятно бежать мимо странной скульптуры («памятник неизвестному телескопу», как она ее мысленно назвала) и длинного административного здания к воротам, где им помахал из-под козырька охранник, по тротуару, где уже бежал водный поток, мутный, желтый, обычный… Левый рукав успел промокнуть, а правой рукой она держала Алкина за локоть, он смотрел под ноги, но то и дело влетал в лужи и вскрикивал. Сара обратила внимание, что мокасины на нем совсем дешевые, итальянские, наверняка внутри вода, сейчас развалятся, и назад Алкину придется возвращаться босиком, а как он потом поедет к себе… на чем, кстати?