Чтение онлайн

Они сидели за журнальным столиком напротив друг друга, Алкин со стороны окна, и она видела в наступившем уже вечернем полумраке только его силуэт, а он видел ее освещенной предзакатным солнцем и разглядывал с таким откровенным восхищением, что ей сначала стало смешно, потом неловко и, наконец, чувства пришли во взаимно гармоничное соответствие – стало приятно, как бывало, когда мама в детстве гладила ее по распушенным волосам и говорила что-то ласковое, а что – она не помнила. Скорее всего, мама даже не говорила вслух, а думала, и Сара ощущала ее мысли, как сейчас отчетливо чувствовала мысли Алкина, выраженные не словами, но такие ясные, как если бы он говорил на чистейшем английском с легким иностранным акцентом, может, русским, может, каким-то другим. В иностранных акцентах Сара не разбиралась, ощущала их, как раздражающее искажение языка, но акцент у Алкина (она только сейчас подумала об этом) был не раздражающим, а редкие неправильности в грамматике – очень даже милыми.

– Расскажите еще о себе, – сказала Сара, прервав мысленный монолог Алкина, и он запнулся на какой-то не услышанной ею фразе, поставил на стол чашку и произнес, пожав плечами:

– Да я что… Родители у меня замечательные. Отец всю жизнь преподавал физику в школе, а мама писала детские книги. Она мне сказки рассказывала, когда я был маленький, а потом записывала. Вообще-то она бухгалтер. Работает на фабрике «Красный октябрь», это конфеты такие… Почему вы улыбаетесь?

Сара не хотела обижать Алкина, но что-то он путал. «Красный октябрь»? Какие это конфеты, так называлась советская подводная лодка в фильме, который она смотрела дважды: первый раз с Кевином, еще в школе, они тогда сидели у него дома, фильм показывали по телевизору, ей стало скучно, ее не интересовали злые коммунисты, и потому она не очень сопротивлялась, когда он полез целоваться. Правда, поцелуи оказались не лучше фильма, и она ушла. А второй раз ей пришлось смотреть этот уже довольно старый фильм в кинотеатре, куда ее затащил Тайлер, а ведь ситуация была похожа на нынешнюю: они гуляли около крепости, полил ливень, до машины бежать было дальше, чем до кино, вот они и вбежали в зал перед самым началом сеанса. Тогда она досмотрела фильм до конца – ради Тайлера, который, оказывается, видел «Погоню за «Красным Октябрем» раз пять или шесть, но все равно получал удовольствие.

– Разве это конфеты? – сказала Сара. – Это фильм. И роман такой был у Клэнси.

Показалось ей, или Алкин тоже улыбнулся, но не так, как она – будто в ее словах было сразу две или три правды, и радовался он тому, что в одном названии они увидели каждый свое и, в то же время, одно и то же.

– Сара, – сказал Алкин, становившийся все больше похожим на тень по мере того, как солнце опускалось за крышу дома на противоположной стороне улицы, – Давайте я вам немного расскажу о своей работе, чтобы вы поняли… Лучше сказать – почувствовали… Или так: чтобы у вас в голове связалось то, что происходит в космологии сейчас, с тем, что сделал Хэмлин семьдесят лет назад. Это важно, потому что тогда, может быть, мы с вами поймем, что с ним случилось.

– Какое отношение… – начала Сара.

– Не знаю. Но как-то все это странно…

Угасавшая на фоне темневшего окна тень Алкина поднялась, Сара услышала шаги, особенно гулкие в полумраке, щелкнул выключатель, и комната осветилась неярким светом висевшей под потолком лампы в сферическом бумажном (так казалось) цветном абажуре. Странное очарование игры вечерних теней исчезло, но возникло и осталось иное очарование, будто из обычного английского интерьера Сара переместилась в призрачный японский домик – почему-то этому впечатлению не мешали ни классический английский стол, ни столь же английские по своему происхождению стулья и секретер. Абажур создал собственное пространство и внушил ощущение инакости, Сара почувствовала это очень сильно и поняла, что именно такое ощущение было ей сейчас нужно.

Алкин сел за стол напротив Сары и задумчиво почесал переносицу.

– Даже не знаю, как начать, – признался он. – Никогда не пытался сложить все аргументы в одну корзину. Знаете, Сара, я боялся. Боялся, что не поймут. То есть… Не так. Поймут, но не примут… Сара, – произнес Алкин и к чему-то прислушался. – Сара, – повторил он, и она поняла, что прислушивался он к звуку ее имени, что-то в нем неожиданно обнаружив, – вы ведь, как все, уверены, что физика – это непременно приборы, амперметры-вольтметры, большие ускорители, огромные антенны, реакторы, телескопы, и чем дальше, тем все это становится больше… Физика – это то, что можно пощупать, даже если речь идет об экспериментах с элементарными частицами. Чем меньше частицы, которые мы хотим обнаружить, тем больше и мощнее железяка, которую нужно для этого построить.

– Железяка? – переспросила Сара, слово было ей не знакомо.

– Простите, – улыбнулся Алкин. – Это по-русски. Аппаратура, в общем. Грубая материя. Это впечатляет. Об этом говорят: «Наука умеет много гитик». Это тоже по-русски, да. Не знаю, как справился переводчик, когда переводил рассказ Чехова, но как-то, наверно справился. Неважно. Я хочу сказать: гигантизм в современной физике говорит о том, что мы дошли до предела. Экспериментальная наука, такая, какой мы ее знаем, кончается. Об этом много написано. Вы читали Хоргана? «Конец науки». И это так. Конец. Значит – начало…

– Пожалуй, – прервал себя Алкин, – я не с того начал. Сара, вы верите в инопланетян?

– Нет, – ответила Сара, не задумываясь и даже не удивившись вопросу. В инопланетян она не верила, никогда не видела НЛО, а если по телевизору показывали фильмы о пришельцах, поражалась тому, как примитивно для якобы сверхразумной цивилизации ведут себя инопланетяне, похищая людей, проводя над ними опыты, появляясь в неожиданных местах, ясно себя показывая и, в то же время, утверждая, что ни о каких контактах не может быть и речи…

– Отлично! – обрадовался Алкин. – Видите ли, два года назад я сделал работу… Вы знаете, что такое антропный принцип?

«Господи, – подумала Сара, – если он будет перескакивать с темы на тему, я запутаюсь окончательно». Может, он на самом деле не так умен, каким показался? Если человек не способен внятно рассказать о своей собственной работе и жизни…

– Нет, – повторила Сара, и Алкин внимательно посмотрел ей в глаза. Понял, о чем она подумала?

– Если вам кажется, – грустно произнес он, – что я перескакиваю с темы на тему, то это не так. Сейчас поймете. Так вот, антропный принцип… Почему – вот вопрос – наша Вселенная такая, какая есть? Именно с такими мировыми постоянными, именно с такими атомами, с такими законами природы? Могла бы постоянная Планка оказаться иной, верно? Почему же – такая? Да потому, что иначе нас не было бы. Жизнь на Земле не могла бы возникнуть. Во вселенной с другими законами жизнь, подобная нашей, была бы невозможна.

– Я знаю! – воскликнула Сара. – Видела или читала, не помню. Жизнь – такая редкая штука, что случайно появиться никак не могла. Значит, жизнь создал Бог, верно? Согласитесь, Алекс, что-то в этом есть.

– Ничего в этом нет! – Алкин взмахнул руками, будто птица, и, похоже, застеснявшись своего порыва, сложил руки на груди. – Но почему-то наша Вселенная действительно оказалась такой, какая есть. И если Вселенная единственная, то действительно очень трудно принять, что такой, как нам нужно, она оказалась совершенно случайно. Вы знаете, сколько и каких разных условий должно было сложиться, чтобы на Земле возник человек? Это была моя дипломная работа – подсчитать число условий. Сто двадцать восемь, и наверняка я не смог учесть все. Если бы постоянная Планка оказалась на пару процентов меньше, нас не было бы. Если бы гравитационная постоянная оказалась на пару процентов больше или меньше, нас бы не было. Если бы пространство имело не три, а любое другое число измерений, нас бы не было. Если бы масса электрона была иной, нас не было бы. Если бы Солнце в Галактике располагалось чуть ближе к центру или чуть дальше, нас бы не было. Если бы… Ну, что я буду перечислять, Сара! Сто двадцать восемь условий, и все важнейшие, включая, к примеру, нашу Луну – если бы не было Луны, то не было бы и нас, а ведь образование Луны, как сейчас считается, процесс совершенно случайный! Столкновение Земли с астероидом нужной массы могло произойти, а могло и нет…

– Есть несколько формулировок антропного принципа, – продолжал Алкин после небольшой паузы. – Самую первую предложил советский философ Идлис. Знаете, когда это было? Полвека назад. Сейчас этот принцип называют слабым: Вселенная такова, потому что, будь она другой, наблюдать ее было бы некому. Есть еще сильный антропный принцип: Вселенная такова, чтобы в ней мог появиться человеческий разум. С момента Большого взрыва все – без исключения! – процессы во Вселенной протекали таким образом, чтобы на Земле могло возникнуть человечество. Даже динозавров убил метеорит, потому что, останься на Земле динозавры, человек не стал бы царем природы. И ледниковый период закончился вовремя: продлись он еще пару тысячелетий, и человек, не умевший защитить себя от холода, вымер бы, как многие другие животные. Те же мамонты, например. А я предложил абсолютный антропный принцип. Тринадцать миллиардов лет Вселенная поддерживала условия нашего выживания. Она и сейчас эти условия поддерживает, расширяясь именно с такой скоростью и таким ускорением, какие нужны, чтобы на Земле сохранялись комфортные для нашей жизни условия. Вселенная такова, да. Она, если говорить по-русски, «заточена» под нас. Не смогу перевести это слово, ну да неважно, вы поняли, верно?

Но если верен абсолютный антропный принцип, получаются два вывода. Первый: во Вселенной существует только один разум – наш. И второй: если Вселенная всегда была именно такой, какая нужна для нашего выживания, то, значит, и в будущем она, Вселенная, будет ограждать человечество от всего, что может нас погубить. Без нас, людей, Вселенная существовать не может. Это абсолютный антропный принцип…

– И значит, – подхватила Сара, – без Бога не обойтись, вы это хотите сказать? Бог следит за своими детьми и убирает камни с их дороги.