Чтение онлайн

— Настоящую жизнь, — пробормотал я. — Ты думаешь…

— Конечно! — сказала она убеждённо. — Та жизнь была настоящей, а эта как… не знаю… то есть, сейчас поняла. Только что. Ожидание. Я жила в ожидании и всегда чувствовала это.

— Всегда… С какого возраста ты себя помнишь?

Я должен был знать, в какой для неё момент возникла эта эмуляция, в каком возрасте Ира «воскресла».

— Знаешь, Миша, — задумчиво произнесла Ира, — ты хорошо спросил. Это, наверно, странно, но детство я помню по рассказам мамы. Сама я как-то… Мама любила вспоминать, я любила слушать, и у меня как бы возрождалась память. Понимаю, что на самом деле, скорее всего, не помнила, но мамины рассказы были такие живые… И мне стало казаться, будто она извлекает их не из своей памяти, а из моей.

— Наведённые воспоминания.

— Что?

— Неважно.

С наведёнными воспоминаниями я столкнулся году, кажется, в девяносто седьмом, когда писал для журнала статью-расследование о махинациях известного в те годы в Израиле «экстрасенса»: он обучал желающих (за деньги, естественно) астральному каратэ и, тем временем, гипнотизируя или как-то ещё воздействуя на психику, внушал жертвам ложные воспоминания. Они вспоминали, что задолжали своему гуру двести тысяч шекелей, долг надо отдавать, а где взять такие деньги? Расследование (полицейское, в том числе) началось после того, как одна из жертв, молодая женщина, мать-одиночка, повесилась, поняв, что запуталась в долгах, которых на самом деле не существовало.

— Значит, — сказал я, — «воскресла» ты в возрасте лет пятнадцати.

— Воскресла?

Я объяснил ей про Точку Омега и, пока говорил, мне начало казаться, что всё это Ира уже слышала, уже знает, она кивала и не задавала вопросов, как тогда, в первый раз, несколько месяцев назад. Тогда она много спрашивала и раздумывала, а сейчас только слушала — неужели помнила что-то и из той своей жизни?

— Ты когда-нибудь работала в Институте экономики? — спросил я, прервав объяснения.

— Нет, — сказал она, помедлив, будто ей вспомнилось что-то… не настоящее… а как бы… Нечто, что могло бы быть, но чего не было на самом деле… или было?

— Нет? — повторил я.

Ира помолчала.

— Знаешь, — заговорила она, наконец, взвешивая каждое слово на весах памяти, — ты сказал, и будто действительно возникла наведённая память… как мама мне о детстве рассказывала. Смутно вспоминается…

— Что? — заинтересованно спросил я. — Не буду напоминать. Попробуй сама…

— Ты, — она опять помедлила, — знал меня, когда я работала в Институте экономики?

Я промолчал, глядя на луну, уже высоко поднявшуюся над крышами — белое лицо паяца.

— Мы были знакомы? Я хочу сказать: мы прожили жизнь вместе, но у меня ощущение…

— Не думай сейчас об этом, — быстро сказал я. Не хватало, чтобы воспоминания перемешались в её сознании так, что не разберёшься, откуда какое.

И ещё само собой сказалось, я сам не ожидал, что произнесу такое:

— Мы не должны больше расставаться. Ни на секунду. Иначе…

Иначе мир мог опять измениться, мы опять оказались бы в разных эмуляциях, я не знал, в какое мгновение происходит переход. Но в сознании отложилось, что, если не расставаться, пусть мир меняется, мы всё равно будем вместе.

— Да, — сказала Ира.

Решимости у неё было больше, чем у меня.

— Всё равно, — сказала она, — Алик меня уже ищет. Может, в милицию позвонил. Я не вернусь домой. Не смогу с ним. Не смогу посмотреть в глаза, не то что…

«Лечь в постель», — закончил я за неё фразу. А я мог? Сейчас?

Не вернуться? Лиля с ума сходит, Вова не спит, оба стоят у окна, высматривают папу на улице, а он всё не идёт. Двенадцатый час… Лёва, если и пробовал меня «отмазать», скорее всего, оставил попытки и уехал к себе, в холостяцкую квартиру, где меня не стали бы искать.

— Поедем к моему другу, — сказал я. — Бог не выдаст, свинья не съест.

С какого бодуна пришла мне в голову эта пословица? Может, я и читал где-то когда-то, но точно не держал в активной памяти.

— Меня знобит, — сказала Ира.

Мы обнялись и долго целовались. Кто-то проходил мимо, я слышал шаги, кто-то хихикнул, приняв нас за влюблённую парочку (и разве ошибся?).

Когда мы пришли в себя, луна поднялась почти до шпиля Академии. На моих часах было десять минут первого, и я подумал, что даже для Лёвы это был час поздний и к принятию быстрых решений не располагавший. Автобусы не ходили, добираться придётся пешком. Почти час ходьбы.

— Пойдём, — сказал я. — Позвоним Лёве. Ты должна его знать.

— Я его помню, конечно, — в темноте я увидел, как Ира улыбнулась. — Лёва подарил нам на свадьбу настоящую рапиру, ты её повесил на стену в большой комнате.

Рапира висела там два года, а потом я её снял, потому что Женечка начала лазить по дивану, могла дотянуться…

— Лёва живёт на Мусабекова, — напомнил я.

— Помню, напротив кинотеатра «Севиль».

— Сначала найдём телефон-автомат.

— И чтобы он работал.

— Ну, ты даёшь, — только и сказал Лёва, когда мы ввалились к нему во втором часу ночи. — Ты знаешь, что, если я сейчас не позвоню Лиле, то стану соучастником?

Он с интересом, но искоса, как бы невзначай, разглядывал Иру, так и не поняв, что произошло с его старым другом, никогда не имевшим склонности к авантюрам, тем более — любовным.

— Соучастником чего? — удивился я. — Кто-то кого-то похитил? Ограбил? Убил?

— Лиля именно так и думает, а ты что бы думал на её месте? Она из меня отбивную сделает, когда узнает.

— Рассказывай, — потребовал он десять минут спустя, когда мы сели за стол. Лёва выставил всё, что у него было: голландский сыр, сервелат (из институтского буфета), початую бутыль простокваши, неровными ломтями нарезанный хлеб. Я хотел кофе и получил его — Лёва знал, какой мне нужен, и Ире налил такой же.

Я рассказал. Второй раз, вообще-то, но первого раза Лёва, конечно, не помнил. У него, в отличие от нас с Ирой, память была обыкновенная, единственная на всю его единственную жизнь в этой эмуляции. Я рассказывал, а Лёва слушал, мелкими глоточками хлебал свой чай (он не пил кофе на ночь, кофе его так возбуждал, что уснуть после единственной чашки он не мог до утра) и переводил взгляд с меня на Иру. Похоже, он не понять мой рассказ пытался, а прочувствовать, чтобы чем-то помочь. От понимания ему не было прока, а, прочувствовав, он мог что-нибудь придумать. Лёва всегда был таким — человеком не рациональным, потому и жил, не умея хранить то, что получал, и растрачивая себя на дела, совсем ему, по большому счёту, не нужные.

Рассказ мой прервал телефонный звонок, и Лёва, многозначительно на меня посмотрев, пошёл отвечать. Звонила, конечно, Лиля — кто ещё мог в два часа ночи? «Так и не вернулся?» — горестным тоном спросил Лёва. «А что они говорят?.. Это хорошо: значит, по крайней мере, не попал в аварию…» Видимо, Лиля обзвонила все травматологии города. «И что они?..» Наконец он положил трубку и, не сказав больше ни слова, вернулся на своё место. Кивнул мне: продолжай, мол.

— И больше мы не будем расставаться, — сказал я и обнял Иру привычным жестом, руки сами вспомнили, как делали это множество раз, рукам было всё равно, в какой жизни это происходило.