Чтение онлайн

С вашего позволения, коллеги, доложу я вам об одном любопытнейшем факте. Мне он позволяет предполагать сходный преступный почерк с подлогом наркотиков Евгению Печанскому и Татьяне Бельской. В обоих случаях героин из одной и той же афганской партии был упакован идентичным образом в пластиковые файл-папки, на которых наши подзащитные где-то, когда-то оставили свои отпечатки пальцев и потожировые следы.

Это меня наводит на кое-какие мысли, размышления и дальнейшие следственные действия.

– Очень хорошо, глубокоуважаемые коллеги, - подвел итог обмену информацией и мнениями Алесь Двинько.
– Давайте-тка вернемся к нашим дамам и к пищеварительным утехам во благовремении и в приятной пропорции.

Засим, после десерта, прошу ласково ко мне в кабинет сызнова под столь обыденным предлогом, как табакокурение в мужской компании. Я намерен вам, коллеги, сообщить о некоторых политических нюансах и новых аспектах в нашем совместном правозащитном предприятии. На мой взгляд, достойном того, чтобы троих наших протеже, мизерабельно претерпевающих уголовно-политические преследования, демократическая общественность в стране и за рубежом смогла представить презентабельно и публично объединить в одно целое. Достоименно: в классическом единстве времени и малокомфортабельного места действия.

Рефлексия отнюдь не рефлекс, коллеги...

Вот еще что. Хочу вам выразить мою признательность, Михал Василич, за полноценную и заново сформатированную защиту нашего общего подзащитного Влада Ломцевича. Поначалу, признаться, у меня вовсе не вышло отыскать и подобрать приемлемого защитника, более-менее и само собой, соответствующего ему и его политическому делу. Те, на кого я надеялся, чуточки вникнув, от дела открещивались, не буду говорить кто. Теперь же, я вижу, прежнее положение, статус кво анте, собственно, исправлено наилучшим образом применительно к нашим условиям...

Глава девятнадцатая

У нас и в наших именах

Евген Печанский никак не мог совладать, ничего не мог поделать ни с самим собой, ни с собственной неуютной психастенической раздражительностью. Он это понимает, по большому счету осознает, признает. Тем не менее, изматывающее раздражение, не скрываясь, исподволь, шаг за шагом накапливается в течение изнурительного двухнедельного обитания в Американке. "Чтоб ее, туды-растуды, единовременно во все срамные дыры!"

В субботу он глянул, как его сокамерник озадаченно рассматривает беспредельно рваные, дыра на дыре, простыни. Немедленно саданул неслабо с правой в кормушку; вслед добавил с другой толчковой ноги.

– Э, старшой! Замени-тка, - Евген сунул в открывшуюся кормушку скомканное рванье.

– Не положено, - гнусно осклабился недомерок надзиратель по прозвищу Голубой Элвис среди зеков. Верно, из-за прилизанного чубчика.

– Нам с моим корешком положено новое. Что ли, сявок в вашей тюряге маловато?

Плюгавый надзиратель, ни полслова не брякнув, захлопнул кормушку. И спустя пару минут, к удивлению Змитера, этот наглый мозгляк принес пристойный комплект постельного белья.

– Свистун влагалищный! шнырь коридорный!
– громко высказался Евген. Констатировал в закрытую кормушку явно не для сокамерника, но для того, чтобы его было слышно за железной дверью.

Змитеру же он пояснил в том же досадливом повышенном тоне:

– Каб не борзели, падлы!

– Евген, ты ж сам говорил, что ругаться в крытке не по понятиям?

– Я тебя насчет общеупотребительно матерной народной лексики предупреждал, брате. А по фене им, пидорам, можно и нужно, это не ругань. Так легче доходит до мусоров и вертухаев на их профессиональном сленге. Сечешь разницу между пидором и педерастом?

– Несомненно, спадар-сударь, несомненно. Она не менее, нежели между кондомом и гондоном.

– То-то, брателла! Знай, кого пидором назвать.

Умные юморные диалоги со Змитером накоротке снимают напряжение. Но только на время, если Евгена неотвратимо одолевают мрачные думы о предстоящем ему продолжительном и отупляющем местожительстве за решеткой, за колючей проволокой.

"Сначала тебе полгода-год тюряги живи в тупом безделье, потом на зоне до пяти лет нудно чалиться... Как быдло неразумное, которое только и знает что жрать и срать. Жизнь для жизни и для сортира. А для кого кабан сало живьем нагуливает?

Прыснуть не порскнуть у писунов с кавычками..."

На подписные официозные газеты, доставляемые к ним в камеру, Евген не мог смотреть без омерзения. С таким же гадливым раздражительным неприятием он листал два еженедельных образчика российской печатной продукции с белорусским содержимым в тухлой желтизне.

Два-три красочных аполитичных компьютерных да пяток автомобильных журнальцев немного развлекали его, но не надолго. Лишь в тюряге Евген уяснил, насколько ему не хватает свободного доступа к нормальным умным книгам. А не к той дебильной мерзости, что шныри-надзиратели издевательски волокут из тюремной библиотечки. Меж тем книги с воли, он знал, в Американке никогда не принимали в передачах для зеков.

Он даже снова начал курить. Хотя раньше, знать, думал, будто навеки расстался с этой вредной школьной привычкой к курению много лет тому назад, еще в полицейской академии.

Следователь-важняк, тот, который с идиотской русско-белорусской фамилией Пстрычкин, явно избегает вызывать на допросы подследственного Печанского, принявшего упорную несознанку. С того первого допроса в Генпрокуратуре и второго уже здесь о том, чтоб его! следаке и об уголовном деле Евген узнает ни много ни мало лишь со слов Левы Шабревича.

Хотя куда больше Евгену не дает покоя нечто иное. Растянутое с утра до вечера его холодное бешенство вызывает другая причина. А именно: неотвязные мысли о невозможности что-либо изменить, хоть как-то повлиять на происходящее на воле. Волей-неволей он вынужден пассивно плыть по течению и бессильно дожидаться каких-нибудь изменений в своем теперешнем положении.

Еще меньше, находясь в тюремной изоляции, он, Евгений Печанский, способен найти и обезвредить того или тех, кто его подставил и полностью вывел из полноразмерной, неурезанной жизни.

В какой-то мере Евген по-хорошему завидовал порой Змитеру, если у того получается хотя бы ограничено, но работать. Тут и сейчас, лежа или полусидя. Даже в разговорах с сокамерником. Набирать и накапливать сведения, что вполне возможно ему по-журналистски пригодятся. Да о нем и на воле помнят. Такого неужто забудешь, коли он сам о себе массомедийно напоминает?