Чтение онлайн

— Если бы ты не была учительницей, если бы дети и их родители не уважали тебя, то я бы еще подумал: ухаживать за тобой или не ухаживать. Сейчас я ухаживаю и имею самые серьезные намерения — жениться на тебе. Почему? Потому, что знаю: ты умеешь воспитывать детей, значит, и сама будешь положительной матерью.

— А любимой?

— Главное матерью. Любовь — эго из области поэзии, а я говорю о практической стороне вопроса. И стишки тут всякие никакого значения не имеют.

— Мне лестно слушать все это, — говорила Тулга, — но в се-таки хочется узнать: как же с любовью-то, со стишками?

— Начисто я любви не отвергаю, но…

— Но не признаете по той самой причине, что из нее ни шубы, ни шапки не сошьешь?

— Ну, зачем же так грубо…

Сначала Тулгу эти разговоры забавляли, а потом начали злить. И она бесцеремонно выпроваживала Читкура, ссылаясь на ученические тетради, которые еще не проверены.

И вот он снова пришел — на этот раз торжественный и сияющий, как новая монета мунга. Снял шляпу, сдул с нее пыль, положил на кровать. На столик поставил бутылку архи.

Алтан-Цэцэг хотела было уйти, но Тулга попросила остаться. Гомбо тоже не возражал. Лицо Тулги, не по-девичьи строгое, лицо учительницы, приобрело выражение взволнованной наивности и непонимания происходящего. Бросила озорной взгляд на Алтан-Цэцэг. Та поняла: сейчас разыграет спектакль. И не ошиблась. Тулга начала с того, что предложила жениху занять самое почетное место — в северной части юрты. Гомбо принял это как должное. Глаза его заблестели.

— Из области теоретических рассуждений о жизни и любви — торжественно начал Гомбо, — пора переходить к практическим делам…

— Правильно. — подтвердила Тулга, — усердный находит и добивается, а нерадивый теряет.

Ответ Тулги понравился жениху. Он его понял как похвалу. Приосанился и воодушевился.

— Я вам предлагаю, эгче, вести мое хозяйство.

— Это — как? — спросила Тулга и усмехнулась. — В прислуги пойти?

— Женой стать, хозяйкой.

— О, это уже что-то серьезное, — Тулга опустила глаза, помолчала, добавила. — И непривычное. А хадак где?

— Какой хадак?

— Жених идет сватать невесту и без хадака, без подарка? Это как же так, аха?

— Я… Забыл.

Тулга и Алтан-Цэцэг рассмеялись. Тулга подошла к комоду, порылась в нем и, обращаясь к Гомбо, попросила снять дэли.

— Зачем? — смутился Гомбо.

— Я пришью свою пуговицу.

— Но… но у меня, кажется, на месте все пуговицы, — Гомбо растерянно оглядывал себя.

— Снимай дэли, аха. В народе есть поверье: если девушка пришьет свою пуговицу к дэли парня, то парень уже никогда ее не забудет. Я… не хочу, чтоб меня забыли.

— Но пришить можно потом.

— Потом — поздно.

Снять дэли Гомбо не решился, очевидно майка или рубашка была далеко не первой свежести.

— Пуговица, хадак… все это будет. Я о свадьбе договориться пришел. Прикинуть предстоящие расходы.

— А если свадьбы не будет?

— Это бы еще лучше, На сэкономленные тугрики, я мог бы купить тебе…

И вдруг осекся. Что-то дрогнуло в его лице. Растерянно захлопал глазами.

— Ты ведь согласна выйти за меня замуж?

— Послушай сказочку, Гомбо, — усмехнулась Тунга. — Однажды, в давние времена, бедный бадарчин [14] , пройдя длинный путь, остановился на ночлег в юрте одного богача. Хотя на очаге булькал полный котел мяса, хозяин не собирался угощать путника. Он надеялся, что бадарчин, не выдержав, уйдет. Но тот не уходил.

А вода в котле давно выкипела.

— Как далеко путь держите? — спросил богач, чтобы выиграть время.

— Когда я вышел, еще кипело, когда пришел, выкипело, а теперь уже, наверное, выгорает.

— К чему эта сказочка? — удивился Гомбо.

— К тому, что я не хочу оказаться в роли бедного бадарчина у котла богача.

— Но я не богач…

Тулге стало скучно. Затеянная игра начала ее злить. Она поднялась и сказала:

— Мой жених в Улан-Баторе. Всем другим претендентам на эту «должность» придется искать новые адреса.

Гомбо вперился глазами в Тулгу и смотрел, не мигая. С отчаяньем спросил:

— Что же ты морочила мне голову?

— Мне казалось, наоборот.

— Казалось, — ощерился Гомбо и в глазах его, крепко и зло суженных, появился холодный блеск. Насмешливо спросил — Он у тебя из области поэзии?

Тулга вспыхнула и очень решительно потребовала немедленно, сию минуту, закрыть дверь юрты с той стороны.

Когда Гомбо вышел, Тулга вышвырнула вслед ему бутылку архи. Со злостью сказала:

— Послушаешь умного человека — сама умнее станешь, с дураком свяжешься — последний ум потеряешь.

— В степи беда! Гибнет семья Чултэма!

Вихрем закрутилась по поселку эта страшная весть, привезенная в знойный полуденный час чабаном Дамдинсурэном, прискакавшим из Буйной пади. Конь под Дамдинсурэном был весь в мыле. Белая пена тягучими ошметками падала на траву. Когда всадник остановился у конторы, конь низко опустил большую голову и весь задрожал мелкой дрожью.

— В айл Чултэма пришла тарбаганья болезнь.

— Ты разве доктор, Дамдинсурэн? — спросил председатель Самбу, вышедший на крылечко встретить чабана. — Не доктор. Тогда зачем так говоришь?

— Не я говорю. Так просил сказать тебе, председатель, и всем людям старый Чултэм. А ты знаешь, председатель, Чултэм — мудрый человек. Он послал своего сына Тэрбиша…

— Где же Тэрбиш?

— Я вернул его назад. Мне показалось, что Тэрбиш болен: рот у него черный, губы запеклись, глаза непонятные.

— Ты правильно сделал, Дамдинсурэн.

Председатель распорядился пригласить в контору членов, правления и специалистов, хотя можно было обойтись без приглашения: встревоженные люди сами шли в контору.

Посоветовались с Жамбалом и решили о случившемся немедленно сообщить в аймачный партийный, комитет: пусть даже не окажется на Черной речке очага чумы — тарбаганьей болезни — обследование на чуму необходимо. Ну, а если окажется, то надо скорее принимать какие-то меры. Людям нужна срочная врачебная помощь.