Чтение онлайн

_____________

*Iuppiter iratus ergo nefas (лат.) — «Юпитер, ты сердишься — значит, ты не прав», крылатое выражение, приписываемое Лукиану

**Modus vivendi (лат.) — образ жизни. Modus operandi (лат.) — образ действия***имеется в виду известный феминистский лозунг «My body — my choice» (англ.), связанный прежде всего с вопросами телесной автономии и абортов.

Иван

июль 2022 года

На самом деле этот аттракцион с миской и ножом устроил дед Ленька — сам признался. До того как наняться лаборантом-сторожем на биостанцию, он возил туристов и рыбаков на стоянки, катал их по всему озеру, показывал заброшенные деревни и церкви. Нет, ритуал такой с заговором на самом деле был, вот дед и вкопал в одной из заброшек нож: вроде как остался от прежних времен. Читал туристам заговор, вгоняя дамочек в краску и получая от этого большое удовольствие. Я бы и не вспомнил, если бы Саша не заметила и не спросила.

Хотел немного ее потроллить, а мысли неожиданно свернули… ну на секс, само собой, они с него и не уворачивались, только на другую его ипостась. На то, о чем вообще не мог думать без холодного пота и льда в яйцах.

Я знал, что она мне этого не простила. Тогда я не просто облажался — обосрался самым жидким образом. С чего вообще взял, что она пытается перевалить решение на меня? Да с того же, с чего она подумала, будто то же самое хочу сделать я. Мы снова — как всегда! — друг друга не поняли. Может, и не хотели понимать?

Тогда я вообще ничего не соображал. Когда Саша лежала в реанимации с трубкой в горле, не мог ни спать, ни есть. Как раз заканчивалась сессия, я принимал экзамены. Ставил всем подряд «хорошо», не слушая. Если кто-то пытался возмущаться, задавал дополнительный вопрос и ставил «отлично». Все потеряло смысл, в голове долбило отбойным молотком: лишь бы только выжила!

Она выкарабкалась. Но вдруг оказалось, что беременна.

Дети — это для меня была больная тема. Я… боялся детей — и боялся признаться себе в этом. Уже потом, на озере, как-то отстраненно подумал, что наш брак был, по большому счету, союзом эгоистов, которые любили в первую очередь науку и себя в науке. И что держался он на двух столпах: на сексе и на том, что мы друг другу не мешали. Не мешали любить себя в науке. Ребенок, перетягивающий внимание, в эту систему не вписывался. Сашка была права: рожать только потому, что, вроде, так надо, не слишком честно по отношению к этому самому ребенку. Да и по отношению к себе самим тоже.

И все же, все же…

Я понимал, что это неправильно. Что так не должно быть. Раньше Сашкины месячные были всего лишь досадным ограничителем функционала. Но с того момента, когда она перестала принимать таблетки, я ждал «красный день календаря» со страхом. И не знал, чего боялся больше: что она беременна или что снова не беременна.

И вот пожалуйста. Нам так не хотелось выбирать, но жизнь поставила перед гораздо более сложным выбором: с высокой вероятностью неполноценный ребенок или аборт. Мы должны были проговорить вслух все наши страхи, чтобы понять, сможем ли справиться — вместе. Но я сказал, что приму любое ее решение. Имел в виду, что поддержу во всем, а прозвучало как «делай что хочешь, только отъебись».

А потом выкидыш, снова больница. Саша ушла глубоко в себя, закрылась на сто замков, не открывала на стук и не брала трубку. А когда вышла… это была уже совсем другая Саша. И все пошло под откос.

Потом я часто думал, как бы все сложилось, не появись в нашей жизни Соломина и Магнич, и понимал, что это было уже неважно. Не они — так кто-то еще. Не зря говорят: где тонко, там и рвется.

Нам осталось взять две последние пробы. Обычно мы почти не разговаривали, но сейчас вдруг стало невыносимо молчать. Хоть о чем-то говорить — лишь бы заглушить эту сосущую тоску.

— Саш, а как мама?

Ничего другого в голову не пришло. В конце концов, это было достаточно нейтрально. С ее родителями отношения сложились вполне мирные, ровные. Может, они меня особо и не любили, но никогда этого не показывали. А вот моя мама могла Сашу и подкусить, причем тонко — не прикопаешься, но так, словно вилкой шкрябнуло по зубам.

— Нормально. Более-менее здорова, работает, мультики рисует. А твои?

Я покосился через плечо. Она смотрела в воду, поглаживая Лису по спине.

— Мама уехала к Люське в Швецию, возвращаться не собирается. С отцом не развелась, но у него другая… женщина. Были проблемы с бизнесом, еле выплыл. У Ильи с Соней зимой сын родился. А Андрей Сергеевич как?

— Папа умер, — после долгой паузы ответила Саша.

— Когда? — мне стало совсем паршиво.

— Год назад. Сердце.

— Почему ты не сказала?

— А должна была? — она повернулась с горькой усмешкой. — Зачем? Ты бы на похороны пришел?

— Нет, но…

— Вань, зачем ты все это?.. — ее глаза заблестели, на скулах проступили красные пятна, голос дрогнул. — И так хреново…

— Извини…

Я поймал себя на том, что захотелось обнять ее. Просто обнять, погладить по волосам. Тряхнул головой, отгоняя и это желание, и легкое, похожее на сон воспоминание, как обнимал ее дома в прихожей, уезжая «в поле». К счастью, мы как раз подходили к последней точке, работа отвлекла.

— Коник… Странное название, — пробормотала себе под нос Саша, записывая пробу в журнал.

— Кёниг, — пояснил я, убирая в сумку батометр. — Так в первых упоминаниях, в летописях. Вождь, король. Кёниг-остров — королевский, княжеский. Потом стал Кёник, потом Коник, так и остался.

— Купила мама коника, а коник без ноги. А можно… туда?

— Ну давай, — нехотя согласился я. — Только тут мели и луды везде. Сейчас немного южнее подойдем, где стоянка.

Бросив якорь, мы выбрались на берег. Лиса рванула по кустам, Саша обошла кострище, присела на лавку в беседке, зябко повела плечами.

— Какой-то странный остров. Не нравится мне здесь. Не знаю почему, но не нравится. Не по себе. Как будто… кто-то на меня смотрит. И не просто смотрит, а мысли читает.

— Рассказывают, что здесь когда-то новгородцы бились с чудью. И чудь вся полегла. Так что ничего странного. Какой-то энергетический отпечаток, наверно, остался. Местные вообще его стороной обходят. Ни за грибами, ни за ягодами сюда не плавают, хотя их здесь пропасть. И сети рядом не ставят. А туристы редко возвращаются.

Я не сказал ей еще одну вещь. По местным поверьям, побывав на Конике, люди меняются, потому что потусторонние силы заглядывают им в душу. То ли эта самая убитая чудь, то ли озерные духи. Я не верил во все эти мистические бредни, но и мне здесь было… неуютно. Поэтому задерживаться не стали.

На станции, когда Саша разбирала пробы, а я давил картошку на пюре, от которого уже тошнило, снова вспомнилось, как захотелось обнять ее. И такой тоской пробило, хоть вой.

Прекрати, приказал я себе, остервенело орудуя толкушкой. Ничего не изменилось. Потому что изменить ничего нельзя. Потому что… это она мне изменила.