Чтение онлайн

«Трезубец» вырос рядом совершенно неожиданно. Буквально только что он был метрах в ста и вот уже почти нависает над пирсом. Но тут же паруса потеряли ветер, под кормой коротко взбурлило, и высокий борт мягко коснулся навешенных кранцев. Наверху, через планширь свешивались головы свободных от вахты. В этом году рейс был последним в связи с наступлением сезона зимних штормов, и команда предвкушала приятное безделье на твердой земле в тепле и безветрии.

Вован сошел на пирс одним из последних, поздоровался с Бобровым и всеми остальными присутствующими и сделал вид, что только сейчас заметил Млечу. А та уже не знала куда деваться и, если бы не Злата, спряталась за спины встречающих. Вован посмотрел на толпу, махнул рукой и обнял спрятавшую лицо девушку. Наверху радостно загомонили, а внизу наоборот, притихли.

Торжественный ужин по поводу возвращения «Трезубца» в триклинии был дан исключительно для избранных. Андрей назвал это симпосионом и все молча согласились, зная, что все равно все закончится банальной пьянкой. Счастливая Млеча сидела рядом с мужественным капитаном и робко оглядывала собравшихся.

Когда народ уже достаточно наужинался, Вован перешел к самому главному, к повествованию о своем путешествии. Голос его звучал твердо и гласные он не растягивал. Что значит — опыт.

Во первых строках он, естественно, упомянул море. Капитан был бы не капитан, если бы он не живописал пробитую солнцем зелень волны, отороченной белым пенным гребнем, крики чаек, свист ветра в такелаже и грохот прибоя у неведомых скал. Он даже упомянул, как они крались по Босфору ночной порой по течению туда и против оного обратно, применяя двигатель, потому что пройти его под парусами можно только при наличии постоянного сильного ветра.

Но больше всего Вован рассказывал все же про Афины. Оставив судно в Пирее на боцмана, он на наемной повозке отправился в город.

— Ну, скажу я вам, мужики, большего столпотворения я в жизни не видел. Ближайшее подобие — наша толкучка на пятом километре. В выходной день, естественно. Правда, это только на ихней агоре. В других местах народу конечно поменьше. Но все равно, гвалт такой, что хоть затыкай уши и беги. Наш городок это просто бледное подобие. Провинция, одним словом.

— Это мы и сами знаем, — прервал его Петрович, а дядя Вася спросил: — Как там Парфенон?

— Парфенон стоит, — оживился Вован. — Слушайте, он целехонек и такой белый, словно светится. Я не мог не подняться. Представляете, Пропилеи целые и Коры с неотбитыми носами. А уж народу-то, народу. Уважают в Греции девушку Афину. Но не это главное. Я, когда спустился, пошел в ближайшую таверну, потому как после этого подъема есть хотелось — жуть. И совершенно случайно подслушал разговор двух сильно принявших на грудь мужиков. Они обсуждали до того интересные вещи, что я просто не могу вам их не пересказать. Значит, откинул сандалии в Афинах всеми уважаемый гражданин по имени Пасион. Юрка, это, кстати, тебя касается.

— Ты имеешь в виду откидывание сандалий? — недовольно спросил Смелков. — Так знай, я здесь ни при чем.

— Да нет, — отмахнулся Вован. — Сандалии здесь не при делах. Ты слушай дальше. Оказывается этот уважаемый гражданин был в молодости рабом. А когда он помер, наследники насчитали, держитесь за стол, семьдесят четыре таланта оставшегося после него капитала. Конечно же, не все в серебре. Ну, Юрке это ничего не говорит. Он привык оперировать долларами, рублями и купонами. Так вот, человек не нашего времени, семьдесят четыре таланта это почти две тонны серебра или четыреста сорок четыре тысячи драхм. Это, блин, капитал. Чтобы было понятней — на эти деньги можно купить семьдесят четыре усадьбы вроде нашей до перестройки.

Впечатленный Смелков присвистнул. Бобров тоже бы присвистнул, так как знал насколько трудно рабу просто стать вольным человеком, а не то, чтобы так сказочно разбогатеть, однако промолчал и только вопросительно посмотрел на Вована. Тот понял правильно и продолжил.

— Так вот, этот Пасион был рабом Архестрата. Кто такой Архестрат и чем он у себя на родине был знаменит, не суть важно. Вроде он был банкиром и упомянутый Пасион у него работал. Но он у нас больше нигде не проходит. А Пасион, вот он. Его там все знали. По словам этих ханыг, его щупальца были раскинуты по всей Греции. Он тупо кредитовал клиентов с процентом по кредиту до тридцати. Понятное дело, что рисковал.

— Так он наверно с обеспечением кредитовал? — сказал Юрка. — Иначе так влетишь, что потом только гребцом на триеру.

— Понимаешь, — сказал Вован. — Ему как бывшему рабу, принимать в качестве обеспечения недвижимость было нельзя. Ну, закон такой. Мы ведь тоже столкнулись. Так он брал обеспечение ликвидным товаром, в частности, зерном. Кстати, рассказывали, что он принял на себя поручительство за иностранца, который стрельнул бабки у одного грека, отправлявшегося в Пантикапей. А греку он поручил получить за него такие же деньги с его должника. В Пантикапее, прикиньте. Причем, не с самого должника, а с его папаши. Вот такая сложная финансовая операция. А залогом был груз зерна. И срослось. То есть удача чувака не оставляла.

— А чего же раб занялся таким выгодным ремеслом? — спросил Бобров. — И где в это время были всякие там Демокриты с Периклами?

— А вот тут еще одна особенность античного мира, — ухмыльнулся Вован и надолго присосался к кубку.

Оторвавшись, он окончил свою мысль.

— Оказывается свободным грекам заниматься этим просто западло. Поэтому сим, выгодным во всех отношениях, дельцем увлекаются в основном бывшие рабы и иностранцы.

— А чего это вы все на меня смотрите? — возмутился Смелков.

Ну, посмеялись и вроде забыли. А на следующий день Юрка еще до завтрака поскребся к Боброву. Бобров, в принципе, уже встал и даже надел спортивные штаны, потому что бродить по дому в хитоне считал не комильфо. Но негодница Златка приняла такую завлекательную позу, частично откинув одеяло для пущей эротичности, что он стал терзаться раздумьями. И тут принесло Смелкова. Юрка из-за двери потребовал немедленной аудиенции. Пришлось сделать в сторону Златки виноватое лицо и быстро выйти, пока она еще что-нибудь не придумала.

— Не мог подождать? — почти жалобно поинтересовался Бобров.

— Не мог. Не фиг сибаритствовать, дело надо делать.

— Ну и что у тебя за дело? — заинтересовался Бобров.

— Помнишь вчерашний рассказ Вована о трапезитах?

— Ну помню. И что с того?

— Как что? — удивился Смелков. — Ты, шеф, совершенно неделовой человек. Тут же пахнет большими деньгами. Вот скажи мне как на духу, много у вас сейчас наличности в серебре?

— Ну-у, — Бобров слегка замешкался. — Талантов одиннадцать будет. Но у нас же еще…

Юрка поднял руку.

— Достаточно. Остальное меня пока не интересует. Теперь скажи, найдется у нас подходящий раб?

— Юрик, — голос Боброва был пронизан жалостью, — Ты же знаешь, что у нас рабов нет.

Юрка досадливо поморщился.

— Да я, собственно, и не предлагаю стоять за прилавком в кандалах. Но есть же официально освобожденные.

— Да они все у нас официально освобожденные. Только поведутся ли они на твою авантюру?

Юрка только самодовольно хмыкнул. Бобров на это пожал плечами.