Чтение онлайн

Я разыскиваю знакомых. Двери парадного хода закрыты, нужно идти через черный ход. Из некоторых квартир выносят мебель. Звонки не действуют. Стучу в дверь. Слышу, кто-то тихо подходит к двери, не открывает, видимо боится…

После долгих скитаний по городу, наконец, нахожу в бывших меблированных комнатах кровать, на которой мне позволили переночевать за кусок сала. Отправлюсь в ЧК на Гороховую улицу. У входа часовые с пулеметными лентами через плечо и ручными гранатами на поясе. Вхожу… Небольшая полутемная комната. У одной стены что-то вроде прилавка. Возле него худая женщина в черном. За прилавком кто-то роется в бумагах. Женщина держит в руках пачку папирос и, как я понимаю, просит передать ее заключенному, может быть мужу. Просматривающий длинные списки человек обрадовался, наконец нашел имя, которое, видимо, долго искал – вчера расстрелян.

Спрашиваю, кому могу передать прошение об освобождении брата.

«В комиссариат юстиции на Литейном». Иду на Литейный. Широкая мраморная лестница очень грязна и заплевана. Вхожу в первую большую комнату. Несколько девиц в пальто стучат на пишущих машинках. Красные пальцы окоченели от холода и медленно выстукивают буквы. На полу груда бумаг. Я рассказываю, что привез прошение. Одна из девиц, не дослушав меня до конца, вырывает у меня из рук прошение и кладет его в общую кучу бумаг. – «Могу ли я получить расписку?» – спрашиваю я. – «Никаких расписок мы не выдаем», – отвечает она злобно. Этим дело и кончилось.

Уезжая из Кярова, я получил письмо от крестьянина нашей деревни к его родственнику, Петроградскому рабочему «видному члену партии», как он мне сказал. Он живет на Васильевском острове. Попробую его разыскать. Выхожу на улицу. Стало совсем темно и пусто… Огромный город как будто вымер. Изредка только некоторые фонари освещают улицу тусклым светом. Сильный мороз. Иногда порывы ветра кружат сухой снег… Подхожу к набережной, слышу только свои собственные шаги… жутко и холодно… Вдруг совсем близко раздались беспорядочные выстрелы и затрещал пулемёт. Прижимаюсь к стене и выжидаю. Стрельба прекратилась. Опять полная тишина… Иду дальше… Слышу, сзади шаги догоняют меня… Останавливаюсь. Шагов не слышно… Продолжаю быстро идти… Опять шаги. Быстро оборачиваюсь. Вижу женщину… Испуганным голосом она говорит, что ей нужно идти через мост. Одной очень страшно и она просит ее не оставлять. Идем вместе, она успокоилась, и мне стало веселее. Я довожу её до дома и ищу нужный мне адрес. Наконец нахожу. Вхожу по узкой и крутой лестнице… Стучу. Дверь приоткрывается. Я говорю, что привез письмо, передаю его и говорю от кого… После долгих расспросов, наконец, меня впускают в жарко натопленную комнату. Тут же плита, на которой хозяйка готовит блины. Около нее маленькие дети. Хозяин, типичный фабричный рабочий, читает письмо и, видимо, озадачен: не знает как себя вести со мной, как с врагом народа или как с гостем? Осмотрев мои грязные сапоги, кожаную куртку, крестьянскую шапку, он, после небольшого предисловия о победе большевицкой партии и о будущей счастливой жизни, превратился в доброго русского человека. Угощает блинами, хвастая, что у него много всяких продуктов. Тускло горит керосиновая лампа. Он хочет помочь в моем деле, спрашивает, кто у нас председатель ЧК и пишет ему письмо. Непривычные пальцы с трудом управляют пером. Наконец письмо готово. Он мне его передает. Я ухожу. Добираюсь без приключений до места моей ночевки. Вхожу в ледяную комнату и ложусь одетым в грязную кровать. Через тонкую стенку слышна гармонь, пьяное пение и женские взвизгивания. Просыпаюсь ночью от холода, слышу ту же музыку…

На другой день после тщетных розысков знакомых и подозрительных взглядов, встречавших и провожавших меня, я вечером пришел на вокзал, чтобы ехать домой. Тусклые лампы освещают три длинных очереди. Одна из них выходит на улицу. Узнаю, нужно сперва получить разрешение из ЧК на выезд из города. Его получить трудно. Это разрешение проверяют на вокзале и ставят на нём печать для продажи билета. Это самая длинная очередь. Вторая для продажи билета, а третья для выхода на перрон.

Становлюсь в очередь для выхода на перрон. Два часовых у выхода и полутьма. Внезапно приходит мысль: складываю пополам керенку (20 рублей), в таком виде она размером и цветом похожа на билет. Часовые заняты разговором, они кивают головой, и я выхожу на перрон. Стоя в коридоре переполненного поезда, я добираюсь через Псков домой.

Письмо, которое я привез из Петрограда и передал председателю ЧК, видимо имело значение. Брата не расстреляли. Когда я возвращался из Гдова после свидания с братом, меня догнал верхом председатель ЧК Образцов. Он остановил лошадь, вежливо со мной поздоровался и сказал: «Вы, наверное, устали? Садитесь на круп моей лошади, я Вас подвезу». Он продолжал настаивать. Боясь, что мой отказ может повлиять на судьбу брата, я влез на лошадь. «Вы меня, наверное, очень ненавидите?» Я промолчал. Тогда он отстегнул кобуру револьвера, который у него висел сбоку, почти на спине. «Застрелите меня». Я удивился и отказался. «Нет, я вас очень прошу меня застрелить». Я просил его остановить лошадь, чтобы я мог слезть. Как только я слез, он дал шпоры лошади и помчался галопом.

Однажды вечером в Кярово приезжал незнакомый священник из дальнего села Крапивно. Он слышал, что брат в тюрьме и просил ему передать акафист Николаю Чудотворцу. «Пусть Ваш брат его внимательно прочтет и Святой Николай ему поможет». Он пробыл у нас очень недолго, так как торопился домой. Ему еще надо было проехать 20 верст, и ночевать у нас он отказался.

На следующий день я исполнил желание священника и передал брату акафист.

Чувствуется приближение весны: снег тает на солнце, и дни становятся длиннее. Природа подчиняется своим законам. Пробуждается после суровой северной зимы. Как обычно, надеваю через плечо сумку с обедом для брата и иду в город.

Подходя к деревне Смуравьёво, встречаю крестьянина. «Возвращайтесь сейчас же домой! В городе белые, а в деревне красные, они никого не пропускают». Возвращаюсь и рассказываю новости… темнеет… Решаюсь опять идти… На дороге встречаю сына священника. Он служит в советском учреждении и возвращается из города. Рассказывает, как привезли убитого своим братом красноармейца… Белые ушли из города… Брат бежал из тюрьмы. Говорят, что его настигла погоня на озере, и он убит. Как я позднее узнал, все произошло следующим образом: получив от меня акафист, брат его вечером внимательно прочел и вскоре заснул, не прислушиваясь к ночным шагам по коридору и к звукам выволакиваемых из камер для расстрелов. Заключенные называли это – советские ангелы прилетели.

На рассвете брат проснулся от выстрелов около тюрьмы. Когда он влез на окно, то увидел, что часового больше нет у окна, а вблизи стоят солдаты и офицер в погонах. Он разбил окно и стал кричать через решетку. Вскоре послышались шаги в коридоре, зазвенели ключи, открылись двери. Несколько офицеров вошли в камеру. Брат представился полковнику в черной черкеске, как оказалось Булак-Балаховичу, начальнику отряда.

Булак-Балахович (в центре) со своими офицерами.

«Мне нужны офицеры, я получил сообщение, что к городу подходит красный бронированный поезд, возьмите пленных красных и идите с ними к железнодорожному мосту, это в двух верстах от города. С Вами пойдет прапорщик Апарнек, подрывник. Взорвите поезд и пришлите мне донесение».

«Слушаюсь Г-н Полковник. В 8 верстах, в имении Кярово находится моя мать, сестра и два брата. Я беспокоюсь за их судьбу».

«Вам не надо беспокоиться, я сейчас дам распоряжение послать за ними бронированный автомобиль и их привезти».

Успокоившись за нашу судьбу, брат собрал пленных, разбил их по взводам, назначил унтер-офицеров и повел к мосту.

Под мост подложили взрывчатое вещество и стали ждать поезда. Ждать долго не пришлось, из леса показался белый дымок паровоза… Поезд стал вползать на мост… Раздался взрыв… Треск… клубы дыма… Паровоз успел дать задний ход и поезд отошел назад. Началась перестрелка… Появились раненные… Их отправляли в городскую больницу… Во время боя Балаховичу посылались донесения, но никто из посланных не возвращался назад. От Балаховича не было никаких приказаний. Бывшие пленные стали разбегаться. Тогда прапорщик предложил брату пойти в город, чтобы выяснить обстановку. Когда они пришли в город, то там уже не было белых. Кое-где появились красноармейцы. Долго размышлять не приходилось, нужно было спасаться. Без дорог, по глубокому снегу, они пошли к озеру. Винтовки мешали, они их бросили. Наконец, добрались до деревни. Вошли в первую избу и приказали немедленно запрягать лошадь. Старик хозяин стал нехотя запрягать свою клячу в крестьянские сани. Он наложил в них сена и долго искал свои рукавицы.

Наконец, тронулись. Кроме белой пелены снега, кругом ничего не было видно.

Вдруг на горизонте появились какие-то точки. Приближаясь, они стали постепенно увеличиваться. Это погоня – десять всадников. Двое вырываются вперёд и стреляют с лошадей по саням. Пули ложатся по сторонам, оставляя бороздки в снегу. Прапорщик струсил. У него револьвер маузер с тремя патронами. Он спрашивает брата, хорошо ли он стреляет? «Без промаха» – говорит брат, решив живым не сдаваться.

«Сдавайся, белогвардейская сволочь», – кричит красноармеец, целясь из винтовки в брата в 15 шагах. Возница остановил свою лошадь и плачет. Брат соскочил с саней, и держит руку с револьвером за бортом шинели. Он видит направленное на него дуло винтовки и ждет выстрела. Красноармеец почему-то не стреляет. Брат поднимает свой револьвер и стреляет во всадника, целясь ему в грудь. Он падает с лошади… Брат стреляет во второго, но неудачно. Тот, видя, что он один против двух, соскакивает с лошади, нагибаясь, бежит к своим. Лошади всадников подходят к саням и начинают, есть сено. Брат берет винтовку умирающего красноармейца, который его просит: «Не стреляй, товарищ, я такой же мобилизованный, как и ты». Быстро вскочив на лошадей красноармейцев, брат и прапорщик пускают их в галоп. Погоня отстает и вскоре преследующие становятся уже невидимыми. Отъехав ещё несколько вёрст, они решают дать отдых лошадям. Брат осматривает доставшуюся ему винтовку. Открывает затвор. Винтовка пуста, в ней нет патронов. Преследуя беглецов, красноармеец расстрелял всю обойму. Когда он целился в брата, в винтовке не было больше патронов.