Чтение онлайн

К французам и немцам сразу же присоединились Италия, Бельгия, Голландия и Люксембург. На первой конференции Европейского объединения угля и стали (ЕОУС) в Париже в июне 1950 года участвовали шесть государств.

План Шумана давал несомненную выгоду Федеративной Республике: без особых решений ликвидировался международный контроль над Рурской областью. Отпадали французские претензии. Рур полностью возвращался немцам. Аденауэр хорошо понимал значимость этого момента, но не выпячивал его, чтобы не задевать самолюбие французов.

Робер Шуман и Конрад Аденауэр установили хорошие личные контакты. Француз свободно говорил по-немецки, что дополнительно способствовало взаимопониманию. Они одинаково оценивали перспективы европейского развития. Франция отказывалась от ущемления политических и экономических возможностей Федеративной Республики и переходила к политике тесного сближения с ней.

Оба деятеля исходили из того, что концепция европейских замкнутых суверенитетов изжила себя и стала тормозом общественного развития. К узости национальных рынков и ограниченности инвестиционных возможностей добавлялась опасность национализма, тоталитаристских и милитаристских тенденций. Европа имеет единую цивилизацию, покоящуюся на наследии античного мира и эпохи Возрождения, христианства и традициях парламентской демократии. Экономическое объединение с его конкретными преимуществами — шаг к политическому сближению, к образованию таких структур, которые позволят Европе занять достойное место в современном мире.

Социал-демократы в бундестаге выступали против ЕОУС. Шумахер назвал принятие плана Шумана второй капитуляцией, шесть лет спустя после окончания войны. Он усматривал в нем лишь ограничение немецкого суверенитета, а включение Федеративной Республики в европейские организации оценивал как фактор, мешающий сближению частей разделенной Германии и их воссоединению.

Аденауэр без труда убедил своих сторонников в бундестаге, да и не только их, что участие в европейских структурах ведет лишь к равноправию немцев на европейской и мировой арене, к активизации международной деятельности страны. Воссоединение возможно только в рамках сильной и интегрированной Европы. Бундестаг одобрил участие ФРГ в ЕОУС, как и вступление Федеративной Республики в Совет Европы, не вняв протестам социал-демократов.

Англия не присоединилась к ЕОУС, ибо ее экономические интересы лежали в странах британской империи в большей степени, чем в Европе. Аденауэр сожалел об этом, считал, что европейская интеграция могла бы развиваться более успешно с английским участием. В беседе с членом британского правительства лордом Гендерсоном, посетившим Бонн, Аденауэр особенно остановился на выгодах ЕОУС для Англии. Гендерсон согласно кивал головой, но просил не забывать о том, что Англия участвует в наднациональных организациях государств британского содружества.

— Кто хочет сделать омлет, должен разбить яйца, — сказал Аденауэр, убежденный в значимости европейских дел.

— Англия уже запечена в один омлет, и он больше европейского, — возразил Гендерсон.

Канцлер не забывал, что все политические и экономические шаги Федеративной Республики нуждаются в одобрении трех оккупирующих держав. Он поддерживал хорошие контакты с Верховными комиссарами, мнение которых оказывало решающее воздействие на отношение их правительств к Бонну.

Английский комиссар Кирпатрик ценил Аденауэра как опасного, но приятного собеседника, который постоянно стремится добиться каких-нибудь уступок, но делает это вежливо и корректно. Однажды на приеме к беседовавшим Аденауэру и Кирпатрику подошел знаменитый полководец Монтгомери.

— Много ли неприятностей доставляет вам этот парень? — спросил маршал, указывая на комиссара.

— Вполовину меньше, чем я ему, — быстро ответил Аденауэр. Монтгомери рассмеялся и поднял бокал, приветствуя меткую реплику.

Английский комиссар считал канцлера блестящим тактиком и потому при всей доброжелательности сохранял постоянную настороженность. Он заметил, что на переговорах Аденауэр сидит прямо, как будто проглотил шомпол, высказывает аргументы подчас с юмором, но иногда поддается гневу и не удерживается от резких замечаний. В один из таких моментов Кирпатрик сказал, что гневное возбуждение плохо сказывается на здоровье. Аденауэр, успокоившись, ответил: наоборот, так сохраняется молодой задор.

Легче всего Аденауэру давались разговоры с Франсуа-Понсэ. Невысокий, полноватый, одетый как денди, остроумный и свободно говорящий по-немецки, французский комиссар охотно полемизировал с Аденауэром. Они обменивались острыми репликами, утонченными язвительными замечаниями. Всегда корректно, с улыбками. Обычно оставались довольны друг другом и искали новых бесед.

Американский комиссар Макклой, женатый на кузине супруги Аденауэра Августы, относился к канцлеру с подчеркнутым уважением. Считал его мудрым, смелым и себе на уме. Канцлер редко говорил с Макклоем иронично или с сарказмом, что позволял в отношении других комиссаров. Американец поддерживал его по многим вопросам, особенно экономическим, помогал добиваться уступок у жестких англичан.

Во второй половине 1950 года встречи Аденауэра с тремя комиссарами, беседы с ними по отдельности стали все в большей степени касаться Оккупационного статута, точнее ревизии его. В сентябре 1950 года канцлер направил меморандум трем министрам иностранных дел, собравшимся на очередную встречу в Нью-Йорке. Он указывал в нем, что с момента принятия Оккупационного статута в ФРГ произошли серьезные изменения: окрепли государственность и экономика, Федеративная Республика на равноправной основе участвует в налаживании экономического сотрудничества в Европе. Немцам теперь необходимо дать большую свободу и ответственность в решении касающихся их проблем. Правительство просит западные державы: а) заявить о прекращении состояния войны с Германией, б) объявить, что целью продолжающейся оккупации является лишь обеспечение безопасности Федеративной Республики от угроз извне, в) впредь регулировать отношения на основе договоров и соглашений, для чего пересмотреть существующий статус Федеративной Республики.

Министры иностранных дел благожелательно рассмотрели меморандум. Они заявили, что до воссоединения Германии три державы будут рассматривать правительство ФРГ как единственное немецкое правительство, созданное в условиях законности и свободы, а посему и имеющее право говорить от имени всей Германии и представлять немецкий народ в международных делах.

Разумеется, подобное право имело символическое значение. Списать со счета ГДР и Советский Союз как фактор решения общегерманских проблем можно было лишь декларативно.

Большее значение имел другой пассаж в заявлении трех министров. Они выразили готовность пересмотреть Оккупационный статут, имея в виду ускорить возвращение Федеративной Республики в западноевропейское сообщество.

Начались затяжные переговоры с Верховными комиссарами по практической реализации принятых решений. Аденауэр упорно, терпеливо и настойчиво отстаивал немецкие интересы. Обычно спокойный Макклой на очередной встрече с раздражением сказал:

— Вы, господин канцлер, требуете уже 122-й уступки от союзников. Газеты пишут, что, применяя методы давления, вы намерены надеть сапоги Бисмарка.

— Заверяю вас, уважаемый господин Верховный комиссар, это не так, ибо сапоги Бисмарка мне слишком велики, — немедленно отреагировал Аденауэр.

В другой раз в пререкания вступил Франсуа-Понсэ:

— Вам, господин канцлер, желательно, чтобы Верховные комиссары умерли.

— Нет, не умерли, — ответил Аденауэр, — а преобразились так, как неприятные гусеницы превращаются в прекрасных бабочек.

— Ну да, чтобы вы их могли поймать в свой сачок, — оставил за собой последнее слово француз.