Чтение онлайн

И хоть ясно нам, как тяжело доставалось чужаку в кубанской станице, но находит Максимов их станичную правду: "Может, потом на Колыме вдвоем лес валили да по гнилым баракам вшей давили? Вот так-то оно, парень". И под конец уже пребывания в станице: "Ты на тутошних, братишка, не обижайся, мы друг к другу уже притерлись, нам чужак вроде как еж за пазухой, больно колко".

"Правду оседлую" всегда показать труднее, чем "правду кочевую" - та многообразнее, подвижнее, богемнее, всегда ближе к сердцу кочующего, "богемного" художника.

Но народ любой всегда держится на "правде оседлой", правде "молчаливого большинства". Сдвинь ее - и страна рухнет.

Может, и есть такая оседлая жизнь - основа всего? И кто взбаламутил, понес по кочкам и рытвинам, по перекатам и буреломам весь народ русский? Не в стабильности ли, не в оседлости ли народной - основа благополучия Германии и Японии? Не пора ли и нам осесть на землю, на свои предприятия, в своих мастерских и лабораториях?

И перестанем искать виноватых лишь вокруг. На этой земле стоит жить. И неистребима максимовская вера в человека. Недаром так называлась его ранняя повесть - "Жив человек". Недаром - "Мы обживаем землю". Если выживем значит, заслужили у Бога.

"Сейчас, подводя итоги пройденному, я ответственно сознаю, что каждый из нас... несет свой крест по заслугам... и да свершится до конца над нами суд Всевышнего!"

Виктор Астафьев

Астафьев Виктор Петрович родился 1 мая 1924 года в селе Овсянка Красноярского края, в крестьянской семье, умер в Красноярске в 2001 году. Отец - Петр Павлович Астафьев, мать - Лидия Ильинична Потолицына, утонула в Енисее в 1931 году. Воспитывался в семье дедушки и бабушки, затем в детском доме в Игарке, часто беспризорничал. Окончил железнодорожную школу ФЗО, после которой в 1942 году работал составителем поездов в пригороде Красноярска, пока осенью того же года не пошел добровольцем на фронт. Был шофером, артразведчиком, связистом. Участвовал в боях на Курской дуге, освобождал от фашистов Украину, Польшу, форсировал Днепр, был тяжело ранен, контужен. После демобилизации вместе с женой М.С.Корякиной в 1945 году вернулся к ней на родину, на Урал, жил в городе Чусовом. Там и начал писать. Работал на самых разных тяжелых работах, по ночам писал рассказы. В 1951 году в газете "Чусовой рабочий" появился первый рассказ "Гражданский человек". С 1951 по 1955 годы работал в газете "Чусовой рабочий", печатался в пермских газетах, в альманахах, в журналах "Урал", "Знамя", "Молодая гвардия". Первый сборник рассказов вышел в Перми в 1953 году под названием "До будущей весны". В 1958 году вышел роман о колхозной деревне "Тают снега". С 1958 года член Союза писателей СССР. С 1959 по 1961 год учился на Высших литературных курсах в Москве. Настоящая слава пришла после публикации повестей "Стародуб" и "Перевал". Затем последовал цикл повестей о становлении молодого человека в тяжелых сибирских условиях: "Кража", "Где-то гремит война", "Последний поклон". Одновременно шли рассказы о деревне, давшие полное право причислить Виктора Астафьева к мастерам деревенской прозы вместе с Василием Беловым, Валентином Распутиным, Василием Шукшиным и другими лучшими русскими писателями семидесятых годов.

В 1971 году неожиданно для самого Астафьева возник шедевр "Пастух и пастушка" - уже на тему войны. Любовь на войне, страдания и жестокость. По сути, с этой повести и началась настоящая "окопная правда" в нашей литературе. А тут подоспела проза Юрия Бондарева, Константина Воробьева, Евгения Носова... С 1967 года печатается сначала в "Новом мире" у Твардовского, а затем в "Нашем современнике". В 1969 году переезжает в Вологду, поближе к друзьям-соратникам. В 1976 году вышла повесть "Царь-рыба", отмеченная Государственной премией СССР. В своей и деревенской и военной прозе старается передать чувства простого человека, донести до читателя народную русскую правду. В годы перестройки, уже переехав к себе на родину в Красноярск, купив дом в родной Овсянке, в силу разных причин Виктор Астафьев расходится с большинством писателей-почвенников, отходит от патриотического направления в литературе. Выступает с митинговыми проельцинскими статьями и даже подписывает расстрельное письмо "Раздавите гадину", составленное радикальными либералами, призывающими к окончательной расправе с патриотами России. Конечно, эти настроения сказались и в романе "Прокляты и убиты", который резко не приняли ни Евгений Носов, ни Василий Белов, ни Валентин Распутин... Но тем не менее в прозе своей, по основным мотивам творчества, Виктор Астафьев не смог уйти от своего привычного народного восприятия мира. Чему подтверждение - лучшие главы романа "Прокляты и убиты". В последние годы потянулся к христианству, к смирению, отошел от радикальных перестроечных взглядов. В области морали и этики оставался последовательным консерватором до конца дней своих. Уже в годы перестройки (1989) получил звание Героя Социалистического труда и гордо носил звездочку Героя на лацкане своего пиджака.

"Не напоивши, не накормивши, добра не сделавши - врага не наживешь"русская пословица.

Натан Яковлевич!

(....) У всякого национального возрождения, тем более у русского, должны быть противники и враги. Возрождаясь, мы можем дойти до того, что станем петь свои песни, танцевать свои танцы, писать на родном языке, а не на навязанном "эсперанто", тонко названным "литературным языком". В своих шовинистических устремлениях мы можем дойти до того, что пушкиноведы и лермонтоведы у нас будут тоже русские, и, жутко подумать, собрания сочинений отечественных классиков будем составлять сами, энциклопедии и всякого рода редакции, театры, кино тоже "приберем" к рукам, и, о ужас! О кошмар! Сами прокомментируем "Дневники" Достоевского.

Нынче летом умерла под Загорском тетушка моей жены, бывшая нам вместо матери, и перед смертью сказала мне, услышав о комедии, разыгранной грузинами на съезде: "Не отвечай на зло злом, оно и не прибавится"... Последую ее совету и на Ваше черное письмо, переполненное не просто злом, а перекипевшее гноем еврейского, высокоинтеллектуального высокомерия (Вашего привычного уже "трунения"), не отвечу злом, хотя мог бы, кстати, привести цитаты и в первую очередь из Стасова, насчет клопа, укус которого не смертелен, но...(...)

Более всего меня в Вашем письме поразило скопище зла. Это что же Вы, старый человек, в душе-то носите? Какой груз зла и ненависти клубится в Вашем чреве? (...)

Пожелаю и Вам того же, что пожелала дочь нашего последнего царя, стихи которой были вложены в "Евангелие" - "Господь, прости нашим врагам, Господь! Прими их в объятья". И она, и сестры ее, и братец, обезноженный окончательно в ссылке, и отец с матерью расстреляны, кстати, евреями и латышами, которых возглавлял отпетый, махровый сионист Юровский.

Так что Вам в минуты утишения души стоит подумать и над тем, что в лагерях вы находились и за преступления Юровского и иже с ним, маялись по велению "Высшего судии", а не только по развязности одного Ежова.

Как видите, мы, русские, еще не потеряли памяти и мы все еще народ большой и нас все еще мало убить, но надо и повалить..."

Из письма Виктора Астафьева

Натану Эйдельману

ПОСЛЕДНИЙ ПОКЛОН

АСТАФЬЕВУ

Уходит человек - и сразу сбрасывается огромнейший пласт временного, сиюминутного, бытового ила, из-за которого часто уже и сам человек во всем своем величии не виден. Очевидно, так было и с Львом Толстым. Наверняка, так было с Владимиром Маяковским. Так на наших глазах происходит очищение Виктора Астафьева. Очищение от многолетнего ила противоречий, метаний и наговоров и самого писателя и его оппонентов. И уже не так важно, кто был прав или неправ в этих спорах, ибо осталось главное, что определяет его судьбу в истории, остались его изумительные книги "Пастух и пастушка", "Ода русскому огороду", "Последний поклон", "Царь-рыба", "Зрячий посох"... Слава Богу, осталось за ним нечто вневременное, внесуетное. Скажу честно, я искренне рад. Бывает же, что и человек на виду, а уходит - и вместе с пеной суеты, мелких литературных споров и политических дрязг исчезает полностью. И тут уже дело не в том, левый он был или правый. Для меня с очевидностью выросло за последнее время значение личности Вадима Кожинова и его трудов. Стала яснее ценность творчества Татьяны Глушковой, понятней стали истоки ее неукротимости и максимализма. Без этого отстаивания своих аксиом в непримиримой борьбе с друзьями и недругами она бы потеряла нечто главное в самой себе...

Виктор Петрович Астафьев, очевидно, тоже не мог жить без противоречий. Такой характер, такова была эпоха, выработавшая этот характер. Когда он закусывал удила, то уже ничто и никто не могли его остановить. Разве что он сам потом, опомнившись, утишивал себя. Вот и в записях последнего времени Виктор Петрович брал все более высокую христианскую ноту смирения, не отказываясь ни от чего сделанного и сказанного, но и не педалируя, не подтверждая свои былые проклятья. Мол, Бог рассудит... Бог и на самом деле рассудит. Ветер унесет пену бешеного прибоя, а погружаясь в глубину наследия, оставленного нам всем Астафьевым, мы с неизбежностью увидим замечательного русского национального писателя, творящего по русским классическим канонам и утверждающего вечную связь человека и природы, увидим моралиста и патриота земли русской. Пусть последние годы мы слышали брюзжание Виктора Петровича по поводу патриотизма, этим он тоже оказался схож с Львом Николаевичем Толстым, назвавшим в конце жизни в беседе с одним из зарубежных журналистов патриотизм - последним прибежищем негодяев. Но во всей великой русской литературе, пожалуй, нет ничего более патриотического, в самом прямом смысле этого слова, чем "Война и мир". Так и в прозе второй половины ХХ века мало найдется художественных творений, столь последовательно защищающих и русскую землю, и русский народ, как это делает Виктор Астафьев в "Последнем поклоне" и в "Царь-рыбе". Трудно найти еще такого же пламенного реакционера, защищающего вечные консервативные ценности от современной цивилизации. Разве его "Людочка", "Кража", "Конь с розовой гривой" и даже "Печальный детектив" - это не горькое повествование о том, что теряет человек, разрывая с традициями своего народа? Вот уж кто никогда не был ни космополитом, ни интернационалистом в своей художественной прозе, так это Виктор Астафьев, что и прорывалось в его рассказах и письмах. Что прорывалось в отношении к нему, даже позднему, нашей либерально-космополитической интеллигенции. Помню, когда я еще не так давно приезжал в Красноярск на юбилей к своему другу Олегу Пащенко, заходил и в редакцию либеральной газеты, где работали старые мои приятели еще по Литературному институту. Слово за слово, естественно, заговорили и о Петровиче. Как я и предполагал, в либерально-еврейскую интеллигенцию Красноярска Астафьев не вписался, там его по-прежнему, несмотря на все метания и оправдания, не принимали. Чужой он им был всем своим менталитетом, всеми повадками, всем нравом. А представить в каком-нибудь либерально-еврейском салоне мадам Ширман его супругу Марью Семеновну мы (и левые и правые) при всем желании не смогли. В результате все последние годы Виктор Петрович был в удручающем одиночестве. Почти от всех своих былых учеников и друзей он сам отошел, упрекая их в некоей красно-коричневости, а к другому берегу все равно никак пристать не мог, не подпускали. И писем Эйдельману не простили - не та среда, там прощать не умеют, и, главное, прозу-то русскую корневую все равно перечеркнуть не могли. Ежели даже в "Прокляты и убиты" углядели они ненавистного для Астафьева комиссара Лазаря Исаковича Мусенка - "человека-карлика", да и любимых писателем шпанистых Булдаковых и Шестаковых наши либералы тоже на дух не выносят. Чего же им в Астафьеве ценить? Разве что возможность использовать в своих расстрельных письмах его подпись? И то в печально-знаменитом письме либеральных писателей "Раздавите гадину", опубликованном в "Известиях" в 1993 году, после танкового удара по дому Советов, его фамилию поставили последней, без всякого алфавита, и, как меня уверял его близкий друг, без согласования с писателем... Ну, да не о либералах речь. Им место в прозе Астафьева давно определено было, еще в "Царь-рыбе". Гога Герцев проявил себя в последнее десятилетие во всей красе...

Много думал о его одиночестве, лишь усиливающем его же позднее остервенение. Бог ему судья, но почему-то ему быстрее, чем кому другому, многие им обиженные, или зло задетые, легко прощают, а особенно сейчас, после его ухода, все лютования и наговоры. Любовь к его героям, любовь к его слову пересиливает противоречия. Значит, так надо было ему самому. Чисто по-русски вырвалась в годы перестройки из него размашистая максималистская неукротимость. И дело не в идеологии, не в антисоветизме. Все понимали, что его размашистый разрыв с привычным ему миром связан не с желанием порвать с надоевшей советскостью. По крайней мере, не столько с этим желанием. Он бы легко ужился на нашем патриотическом политическом и литературном пространстве и в новом антикомиссарском облике. Не думаю, что своим антикоммунизмом он удивил бы Игоря Шафаревича или Михаила Назарова, Дмитрия Балашова или Илью Глазунова, Леонида Бородина или Владимира Солоухина. Не думаю, что политически он оказался правее Дим Димыча Васильева или Александра Баркашова. Нет, и политически и эстетически Виктор Петрович оставался бы в нашем культурном и литературном мире даже при всех своих метаниях - разве что стал бы еще одним героем неукротимого Владимира Бушина. Ему нужен был разрыв тотальный, со всем своим былым пространством. Опять же, как Лев Николаевич Толстой, но только задолго до смерти, он сам ушел со своей мистической Ясной Поляны в иное чужое пространство, ушел со своей почвы...

Поговаривали о чрезмерном тщеславии, о надеждах на Нобелевскую премию. Не верю. Во-первых, ясно было, что писем Эйдельману в таких случаях не забывают. Все-таки такого прямого выпада не было ни у Распутина, ни у Белова, ни у Шукшина, ни у Куняева. "Что написано пером, того не вырубишь топором". Да и опубликовано было десятки раз в нашей и зарубежной прессе. Во-вторых, не такой уж расчетливый характер у Виктора Петровича был, по-мужицки еще схитрить мог, но вести глубокую закулисную стратегию не сумел бы при всем желании. Значит, что-то наболело изнутри. Ему надо было именно так размашисто, по-русски порвать со своей литературной братией. Может, так же наотмашь рвал и Ельцин со своим коммунистическим политбюровским прошлым, а заодно и со всей страной. С державностью, с государственностью. Пропадать, так с музыкой? Все тот же русский максимализм.