Чтение онлайн

Пишет Татьяна Глушкова: "Стихи 90-х годов у людей моего поколения - во многом уже итоги духа. (В данном случае я бы сузил понятие ее поколения до всего лишь нескольких поэтов, не сломленных этими годами. Но и среди нескольких в отражении народной трагедии она, несомненно, первая.- В.Б.) Биография, география уже почти вся позади: с нежным Михайловским, пушкинской деревенькой, навеки вошедшей в мою жизнь, с размеренным, хоть и вполне увлеченным, трудом... Гул Истории, или же, как я его назвала, "все безмолвие русской Голгофы", стал тем фоном стихов, что затмевает и заглушает частности личных мытарств и страданий, размывает все быстротекущее - может, и саму плоть живописной в ее подробностях жизни. Улетучивается ее аромат - в пользу грозной музыки, какую вбирает обнаженное поэтическое слово..."

Приговор поэта обжалованию не подлежит. И как бы будущие либеральные историки ни пытались оправдать творцов разрухи, русская литература не дает им никакого шанса. В отличие от грозных триумфаторов прошлого, от Петра Великого до Сталина, у пигмеев времен перестройки нет даже попыток великих преобразований, рекам народной крови они, их сотворившие, не способны ничего противопоставить. Потому и молчали прикормленные либеральные музы. Даже об октябре 1993 года в ответ на глушковский цикл "Всю смерть поправ..." и прохановский роман "Красно-коричневый" писатели иного стана не смогли написать ни строчки, кроме позорного расстрельного письма в газету "Известия". Так и останется уже навсегда жирный кремлевский боров в русской литературе приговоренным безжалостными глушковскими строками:

То Ирод из Кремля справляет пир.

Кошерное несут ему жаркое.

Стекает по кистям беспалым жир.

Кровь, как вино, течет, течет рекою...

Может быть, потому и осознанно сбросили русскую литературу с пьедестала, осознанно унизили значимость писателя, что придворные льстецы, несмотря на все подачки, не смогли выдавить из себя ни одного шедевра, ни одной мало-мальски значимой строки в защиту ельцинской своры, а с другого берега, с берега народного горя, неслись лишь плачи одних и проклятья других? Надо признать, русская литература не замаралась в ельцинском блуде. Даже сломленные или продавшиеся не исторгли из себя ни одного значимого художественного слова в поддержку режиму. Мы знаем равновеликую красную и белую классику, значит, и там и там - было величие идей. Была красота и правда. Был цветаевский "Лебединый стан" и были "Двенадцать" Блока. А что противопоставить глушковским строчкам из стихотворения "Горит Дом Советов":

Дождь отказался лить

смывать следы,

И снег помедлил

падать простодушно.

И солнце ясным глазом с высоты

Глядело на расстрел... И было душно

В тот день осенний: сладковатый чад

Клубился ввысь...

Какой листвы сожженье?

О снегопад, - как милосердный брат,

Приди на поле этого сраженья!

Этими трагически-величавыми стихами Татьяна Глушкова завершила не только свою судьбу, но и поэзию ХХ века. Она воздвигла свой памятник своему ушедшему вместе с ней народу. Дальше уже жила как бы и не она. Что-то шумела, что-то отрицала. Негодовала. С точки зрения поэтической, может быть, это было уже и лишнее. Но так ли просто земному человеку, совершившему неземной поступок, закрыть свою судьбу?

А мы живем теперь чужие жизни.

В чужую жизнь вплетаем

жизнь свою

Ненужную, как память об Отчизне

В чужом, немилом, сумрачном краю...

Наверное, так же доживал Александр Блок после написания поэмы "Двенадцать". Глушкова не впала в исторический пессимизм, понимает и даже надеется, что у русского народа еще будет своя новая судьба. Но в чем-то это будет уже новый народ и новая судьба...

И, может быть, задумчивый потомок,

Придя на семь поруганных холмов,

О нас помыслит: из таких потемок

А песнь?.. И вроде из славянских слов

Составлена, содеяна... Сокрыта,

Самой сырой землей сбережена.

Так значит, эта раса не убита

И даром, что нещадно казнена?

И все погибшие вновь когда-нибудь встанут в строй, помогут и жизнью, и делами, и даже гибелью своей будущему русскому Отечеству. Эту гибель людей уже никто не в силах перечеркнуть, значит, и она была не напрасной?

И нету мощи, чтобы одолеть

Ту крепь

коль встанут мертвые с живыми,

Единого Отечества во имя

Готовые вторично умереть.

Значит, не напрасной была и жизнь Татьяны Михайловны Глушковой, родившейся 23 декабря 1939 года и ушедшей в мир иной 22 апреля 2001 года. Вместе с ней ушли в прошлое и все наши споры и разногласия. И воссияло все яркое и цельное, что определяло ее поэзию и ее судьбу.

Ее духовник, настоятель церкви Знамения Божией Матери отец Александр сказал в своем поминальном слове: "Как и все наши соотечественники, кто жил последний период атеистической жизнью, Татьяна Михайловна была так же сложна. И труден путь к Богу, особенно для людей творчества... Очень сложно совладать с теми дарами, с теми талантами, которыми Господь щедро одарил Татьяну Михайловну. И, тем не менее, она шла к Богу. Она с благоговением великим причащалась Святых Христовых Тайн. Очень тщательно всегда готовилась к исповеди... Татьяна Михайловна была верной дочерью своего народа... Всю боль, всю скорбь своего земного Отечества, которое нам Господь заповедал любить, она пропускала через свое сердце. И тот талант, который Господь ей даровал, как светильник, светящийся на свечнице, она отдавала Богу и своему народу. Она всегда сразу же откликалась на все трагические события последних лет, которые происходили в нашей стране. Она не была безучастна к этим событиям, хотя все мы знаем, что долгие годы она страдала тяжелым недугом. И, может быть, легче было бы углубиться в себя, в размышления о своей жизни, но Татьяна Михайловна размышляла и о себе, и о своем пути к Богу. И до последнего вздоха думала и переживала о своем народе..."

Я рад, что до последних дней своих она сотрудничала с газетой "День литературы". Вот и на отпевании ко мне подошел известный композитор Овчинников и признался, что покупал нашу газету ради публикаций Татьяны Глушковой. Он был не один такой.

Я всегда высоко ценил ее поэзию, и Татьяна это знала. Но никогда не стеснялся полемизировать с ней, признавая ее силу и ее убежденность. Когда она долго мне не звонила, начинало чего-то не хватать, но когда возвращались ежедневные часовые звонки, исполненные не быта, который для Глушковой не существовал, а бытия, литературного и государственного, тогда ее становилось сразу много.

Не все наши совместные проекты удались. Задумали цикл бесед. Состоялась только одна, вторая, посвященная творчеству Иосифа Бродского, которого Татьяна очень хорошо знала в молодости. Не удалась. Задумали дискуссию о современной поэзии. Оба заболели. Задумали два мнения о книге. Не вовремя поссорились. Но и того, что вышло в наших газетах, что было прочитано и отредактировано мною, хватит на целую книгу. Стихи о Некрасове и Пушкине, о Грибоедове и Свиридове, изумительные по силе стихи о Доме Советов, статьи литературные и политические, нежные и лирические рассказы о киевском детстве.

Мои друзья упрекали меня за приверженность к Глушковой, за мое всепрощение ее, а сама Татьяна в это время упрекала меня за соглашательство с друзьями. Она была непримирима и потому тотально одинока. Она была национальным русским поэтом, но при этом, безусловно, вся целиком, советским имперским поэтом. Она была тонким знатоком русской культуры, но и сама стала частью русской культуры....

Знаю, что, несмотря на болезнь, писала Татьяна много. Энергия таланта не покидала ее до смерти. Вот уже прошел год, и где все, ею написанное? И кто этим распоряжается? После смерти многие газеты и журналы, даже полемизирующие с нею, готовы были щедро напечатать ее наследие, неужели это помешало бы ее читателям, ее памяти? Что ждет ныне ее неопубликованные стихи? Где ее книга рассказов о киевском детстве? Где эссеистика? Ее поэзия последнего срока нужна сегодня, чтобы помочь новому поколению разобраться в прошлом. Или таких свидетелей убирают из памяти народной?

Татьяна Глушкова - мужественный человек с трудной судьбой. Но и в этой судьбе ей выпал редкий час откровения, слияния со своим народом. Ее трагические стихи лягут в самый трудный момент, как свидетельство правды о своем народе, и, может быть, спасут многие души.

Не знаем сами, как спасает

Тот стих, что сердце бередит.

Он добр, язвителен ли, строг ли,

Но в нем навек впечатан лик:

Незримый нам наш тайный облик

Хранит поэзии язык.

Николай Губенко