Чтение онлайн

А. П. Когда я увидел первую рецензию Игоря Зотова на роман под названием "Сермяжное барокко", она показалась мне достаточно язвительной и негативной. Я отдал ее своим новым издателям, возмущаясь: мол, что же тут понаписали?! Александр Иванов и Миша Котомин объяснили мне, что это блестящая рецензия. Так сегодняшние критики обрабатывают любую приглянувшуюся им книгу. Некая ирония, некий скептицизм. Определенная доля черных чернил. Критики стали как каракатицы: прежде чем тебя облобызать, обязательно плюнут тебе в лицо этим черным настоем яда. Что же касается самого Игоря Зотова, с которым я, к сожалению, не знаком, то отдаю ему должное: он создал блестящую рубрику в "Экслибрис НГ", где творит новые репутации и крушит старые. Это целая магическая лаборатория по созданию виртуального литературного процесса. Я не могу объяснять тексты Игоря Зотова рационально. Зотов - человек загадочный, таинственный, он неисчерпаем, как электрон. Он скорее объект для фундаментальной физики, чем для моего лирического взгляда.

В. Б. Почему ваш роман "Господин Гексоген" так дружно поддержали многие молодые критики и издатели леволиберального радикального толка? Видите ли вы возможность смычки леворадикальной эстетики с левыми политическими силами?

А. П. Народилось новое поколение интеллектуалов, которым сейчас 25-27-30 лет, это молодые люди, которые начинали как яростные демократы, наполненные антисоветским, антикоммунистическим пафосом. Они в свое время приветствовали либеральную революцию, разрушившую страну, партию и общество. Прошли годы, все деградировало, все оказалось продажным. Молодые либералы повзрослели, начитались книг, у них появились связи с такими же, как они, интеллектуалами на Западе. И они резко полевели, радикализировались. Первая попытка связать красную политику с радикальной культурой была сделана Эдуардом Лимоновым, когда он только что вернулся в Россию из идеализированного обществом Запада. Лимоновская партия зарождалась как некий интеллектуальный клуб, куда первыми пришли вовсе не боевики и не гранатометчики, а рокеры, художники, музыканты, поэты, философы с новым стилем, с новым дизайном. Курехин, Летов, Витухновская... И сам Лимонов был такой. Из этой небольшой, радикальной и энергоемкой культуры создалась такая же энергоемкая партия, и все их акции политические - это такие перфомансы, которые, правда, стоят их отчаянным авторам и свободы, а иногда даже жизни. Что может быть зрелищнее и прекраснее, чем отхлестать сытую физиономию британского принца Чарльза красными гвоздиками? Такой художественный акт ничем не хуже акта молодогвардейца Сергея Тюленева в годы Великой Отечественной войны. Это героизм, которого нам так не достает. Это все равно, что поднять красный флаг над фашистской комендатурой. Такая очень важная для нас смычка происходит. Она будет втягивать все больше и больше молодежи в радикальную политику. Я в своей политической практике, в своих дискуссиях, которые веду постоянно в среде коммунистов, все время упрекаю их в старомодности, в некоторой отсталости, в изнурительной тавтологичности. Я мечтаю о вторжении авангардной интеллектуальной молодежи в наши ряды. Молодежи, которая готова рисковать, готова ошеломлять, эпатировать сытых буржуа. Революция - это всегда эпатаж, всегда взрыв и всегда авангард.

В. Б. И как ты думаешь, готовы ли сегодня лидеры КПРФ, тот же Геннадий Зюганов, пойти на смычку с молодыми авангардными радикалами?

А. П. Я думаю, что все на все способны. Все зависит от того, что будет предложено и кем. Какая форма давления будет оказана. Найдутся ли в недрах красного истеблишмента несколько активных посредников, объединителей, любящих и ценящих авангард. В той степени, в которой от меня это зависит, я делаю все для такого сближения. Я даже рассматриваю нынешний ошеломительный бум от моего романа, эффект от него, как результат такого взаимодействия.

В. Б. Но в этом расширении эстетических зон взаимодействия есть ли какие-то табу, какие-то границы, которые нельзя перешагивать? Тебя не напугало сотрудничество с такими "аморальными" изданиями, как эротический "Плейбой"?

А. П. Я думаю, что самыми аморальными изданиями на сегодняшний день являются такие газеты, как "Известия", которая глумится над своим народом, поддерживая самые губительные для народа либеральные реформы, которая продолжает дуть в дудку, способствующую вымиранию миллиона русских людей в год. И на костях погибших преуспевают близкие "Известиям" олигархи. Вот это аморально и отвратительно. Такая газета даже страшнее какой-нибудь порнушной газеты, рекламирующей скотоложество. А в самом "Плейбое", в котором вышло мое огромное интервью, я ничего страшного и возмутительного не заметил. Красивая обнаженная натура, прелестная женская грудь, но такие же груди гроздьями висят на рекламных щитах по всей Москве. Сексуальная революция, которая прокатилась по миру, а потом пересекла всю Россию туда и обратно, сняла табу с обнаженного женского тела. И этот, достаточно наивный по нынешним временам, дизайн "Плейбоя" меня никак не смущает...

В. Б. Не считаешь ли ты, что издательство "Ад Маргинем", выпустившее роман, осознанно, провокационно подставило тебя, поместив на обложку ужасающий череп Ленина? Согласовывался ли с тобой проект обложки? Почему ты дал добро? Как ты сейчас относишься к Ленину?

А. П. Мои отношения с этим издательством были таковы. Я изначально продал им все права на рукопись. Это не баснословные деньги. На эти деньги нельзя построить авианосец. На эти деньги даже нельзя подарить галстук-бабочку Борису Березовскому. Это очень маленькие деньги. Но я почувствовал в этих адских магах, как я их называю, силу, умение и какой-то новый взгляд на издательскую культуру. Поэтому я отдал им все на откуп. И редактуру текста, которую они произвели, и дизайн обложки, который они создали, я не контролировал. Я увидел только готовую книгу. Смущает ли это меня? Нет. Когда я увидел книгу, увидел обложку - мне ли возмущаться и падать в обморок после того, что я видел, как из танковых пушек вырываются снаряды и гвоздят по Дому Советов в 1993 году или как эти танки размолачивают кишлак Мусакалы, когда я видел море народной крови и груды трупов, когда я видел вблизи все крушение родного мне государства, - мне ли пугаться черепа Ленина? Ленин - великий человек, великий революционер, человек, который поднял на дыбы весь мир, это и есть Господин Гексоген. Ленин взорвал планету, взорвал буржуазный мир, он, по сути, всю планету сделал красной. Такие люди не могут выглядеть прилизанными, с нежно зачесанными косицами. У таких людей могут быть три головы, может быть шестьдесят крыльев, это мистические люди. Он может быть с голым черепом, а потом превратиться в восхитительную женщину, может быть каким-то птеродактилем или же с апостольским ликом. Это стомерное явление. Святоши, которые хотят видеть Ленина уютно лежащим в Мавзолее, или Ленина в детстве с кудрявой головой, или когда он в валенках ходил по снежной мостовой, эти святоши проповедуют ханжество и пустоту. Ленин - всякий. В том числе и такой. Он может быть еще и страшнее. Для белой гвардии. А для красной гвардии он может быть восхитительным божеством. Меня это не смущает.

В. Б. Потерял ли ты сам доверие к красному проекту?

А. П. Потерял ли я доверие к красному проекту? Я - художник, а не проектант, не конструктор, не демиург. Красный проект, как его сформулировали большевики, прошел весь путь от Первой Конной армии до первой гвардейской танковой дивизии и далее. От Луначарского к Суслову, потом к Горбачеву и к ГКЧП - это все взлет и угасание красного проекта в том виде, в котором был сконструирован. Я в этом проекте родился, жил, я сам - часть этого проекта. Как я могу потерять интерес к красному проекту, если я - часть его? Как я могу потерять интерес к своим глазницам, к своему сердцу, к своим болячкам, к своей первой любви? Другое дело, что если я сейчас буду маршировать и победно бить в барабаны - это будет выглядеть наивно. Красная идея, красный смысл, все то, о чем мы с тобой говорим, это не лаборатория, не результат сговора трех или четырех талантливых людей. Он был заложен еще при рождении Земли, в первичном взрыве Вселенной. В этих спектрах Вселенной уже была заложена красная идея, и пока будет жива Вселенная, красная идея будет вспыхивать где угодно и когда угодно: в антиглобализме, в Венесуэле, на юге, на востоке. И никакие олигархи не справятся с этим красным космизмом. И я вижу себя вписанным в эту красную схему. И взрыв моего "Господина Гексогена" - это тоже красный смысл.

В. Б. Почему так резко изменен в книжном варианте финал романа? Вместо православного Крещенского финала, дающего надежду на будущее, - беспомощный и раздавленный герой, потерявший веру во все? Исчезающий или растворяющийся в радуге президент лишь дополняет апокалиптичность видения. Нет ли у тебя желания в будущем восстановить первоначальный финал?

А. П. Я уже сказал, что полностью доверил своим издателям судьбу книги, и я не ошибся. Если бы я доверил эту судьбу прежним, то и судьба ее была бы той же самой, что у всех предыдущих романов, которыми я дорожу не меньше, а может быть, больше, чем этим. "Чеченский блюз", "Идущие в ночи", которые я писал на полях сражений, не получили такого резонанса, как "Господин Гексоген". Не прозвучал, как требовалось, и роман "Красно-коричневый", посвященный октябрьским событиям 1993 года и всей нашей патриотике. Нет, я считаю, ребята из "Ад Маргинем" сделали все, что нужно, я им очень благодарен, восхищен их работой, не до конца даже понимаю виртуозность ее. Что же касается моего финала, то я за него спокоен. Роман написан так, как он написан. Я его переиздам. Этот роман является частью мегаромана, состоящего из шести книг с одним и тем же героем. Это одиссея моего героя, который прошел по последним советским войнам, региональным и геополитическим: афганская, кампучийская, никарагуанская, африканская. Позже мой герой становится участником трех катастроф в России конца ХХ века: ГКЧП, расстрел Дома Советов и гексогенные взрывы в Москве.

В. Б. А веришь ли ты в причастность спецслужб к взрывам домов?

А. П. Читайте роман, там все сказано. Когда найдется издатель всех шести романов, конечно, я восстановлю прежний текст финала. Взрыв продолжается.

В. Б. Все видели, как Геннадий Зюганов по телевидению резко осудил обложку романа. Иные коммунисты отказываются покупать роман из-за обложки. Не испортились ли твои отношения с левыми друзьями? Что они говорили тебе?

А. П. Я думаю, что Геннадий Зюганов все-таки прежде всего очень резко осудил "Закон о земле", очень резко осудил вторжение американцев в Среднюю Азию, очень резко осудил все путинские реформы смерти. Думаю, что его пафос прежде всего направлен против чубайсовского управления величайшей советской монополией света. На фоне этих резких осуждений легкое, вскользь сказанное раздражение по поводу обложки моего романа я не считаю принципиальным. Мимоходное замечание, не более. Когда мы идем по улице, нас может на миг раздражить любой пустяк, облако или даже собственная стопа. Но это тут же и забывается. Я думаю, на самом деле, Геннадия Зюганова слегка покоробила эта двойная экспозиция, и он высказал свое мнение. Что же касается коммунистов, то пока я не замечаю тысяч людей, осаждающих газету "Завтра", где я работаю, забрасывающих меня камнями и кольями, требующих моего распятия, я не вижу людей, бросающих мои книги мне в окно, как когда-то бросали в окно Кнуту Гамсуну и Эзре Паунду. Ничего этого нету. Наоборот, масса людей за автографами приходит каждый день. Видел такой момент: к нашему киоску в Союзе писателей, где лежит моя книга с ленинской головой, подошел пожилой убежденный коммунист, спросил продавца, есть ли у них "Господин Гексоген", ему дали в руки книгу, он возмутился: "Какой ужас!" - и добавил: "Ну, дайте три экземпляра..."

В. Б. Во многих либеральных изданиях была высказана мысль, что ты решил порвать со старым литературным истеблишментом советского периода и вписаться новым романом в новую литературную среду, в круг Владимира Сорокина и Виктора Пелевина. Так ли это? Как ты относишься к их прозе? Близки ли они тебе? Ты - реалист или постмодернист, играющий словами и сюжетами?

А. П. Вопрос поставлен так, как будто у меня был заранее продуман проект. Будто бы насидевшись в старой патриотической среде и будучи недоволен ее обветшанием и одряхлением, я решил забыть своих старых литературных друзей и ворвался куда-то в другой мир. Может, я прорыл туннель, прорвал линию Мажино и завоевал нового читателя... У меня не было таких задач. Я настолько изнурен своей газетной работой, своими писаниями, что таких стратегических решений я не принимал. Это был косвенный результат от написанного. Что касается нового читателя, то слава Богу, что он у меня появился. Любой писатель будет рад новому читателю. Но я и старых читателей не потерял. Я очень горжусь тем, что меня стала читать молодая интеллектуальная студенческая среда, которой показалась интересной моя стилистика, мои постулаты и моя эстетика. В патриотической политической среде я, конечно, не находил отклика и отзыва на свои художественные произведения. Когда мы встречаемся с моим другом Альбертом Макашовым, мы, конечно, не говорим о метафорах или эстетике моих романов. У нас с ним другие темы для разговоров, не подумайте, что мы с ним только "о жидах" говорим - нет. Военные темы, политические темы, исторические темы. И поэтому мне, конечно, интересно сейчас видеть эстетическую реакцию на свои художественные работы. Меня это ошеломляет и восхищает. Все эти споры, дискуссии вокруг романа и его героев. Что касается таких модных писателей, как Владимир Сорокин и Виктор Пелевин, и их возможной встречи со мной... Боже мой, встреча с Сорокиным или Пелевиным трактуется как какой-то мистический олимпийский шаг. Да с кем я в своей жизни только не встречался?! С белыми, с красными, с зелеными, с серыми, с черными... Я даже с Горбачевым встречался. Как бы это противно ни было. Руку пожимал, и у меня после этого только четыре пальца отсохло, а пятый шевелится, могу еще им на курок нажимать. С Путиным встречался. С цэрэушниками, с моссадовцами, с неграми, с китайцами... Что же удивительного будет, если я встречусь с тем же Сорокиным? Я читал и Пелевина, и Сорокина, и считаю, что на фоне тухлого, потного, гнусного и конформистского движения "Идущие вместе" они просто интересные живые личности. Нет ничего более ужасного этого посткомсомольского союза "Идущие вместе". Огромное количество таких маленьких райковых в сюртучках и галстучках, которые демонстрируют новый контроль над идеологией общества. На них только и можно реагировать этой блестящей прозой Сорокина и Пелевина, эпатируя серое ничтожество. Это форма литературного сражения с бездарностью, с конформизмом, с повторением задов, с эпигонством и подражательством прошлому. Это протестные вещи. Я читал сорокинское "Голубое сало", читал "Сердца четырех", сейчас я читаю его новый роман "Лед". У Пелевина читал "Чапаев и Пустота". Если Пелевин устанет работать в своем жанре, я бы мог вместо него парочку таких же романов написать. А могу написать массу сорокинских романов, штук двести , не меньше, если сам Владимир Сорокин утомится и скажет: "Слушай, Проханов, дай мне передохнуть. Сочини за меня парочку-другую романов". Я скажу: "Конечно, с удовольствием, Владимир, вы блестяще пародируете стиль Набокова, Толстого и Пастернака, а я могу пародировать и ваш стиль тоже. Я сейчас всю весну провел в деревне. Много с навозом общался. Изучил все подробности животных фекалий. Могу изобразить. Методику вашу считайте, что освоил".

В. Б. Ты - член редколлегии известного журнала "Наш современник". Почему твой роман "Господин Гексоген" отказался печатать этот журнал? Все предыдущие романы ты печатал только там. Чем мотивировали редакторы журнала свой отказ? Означает ли это конец твоего сотрудничества с "Нашим современником"?

А. П. Мой давний товарищ, главный редактор журнала Станислав Куняев, прочитав роман, сказал: "Знаешь, Саша, время толстых романов прошло. Журнал не такой толстый для твоего романа. Печатать большие произведения - это значит на весь сезон закупорить наш журнал и не дать возможность печататься другим". Что же, я его понимаю. Конечно, такие романы, как "Раскол" моего друга Владимира Личутина, или мой "Красно-коричневый" были тяжелым бременем для журнала, когда они печатались в "Нашем современнике". Куняев повторил: "Время толстых романов прошло". Конечно, мне было несколько обидно и больно, я не нашел ничего лучшего, как ответить: "Ты знаешь, Стасик, время толстых журналов тоже ушло". Но если толстые журналы не в состоянии печатать мировоззренческие романы, осмысливающие наше время, нашу эпоху, вести интеллектуальную дискуссию со своими оппонентами и исполнять ту же роль, какую всегда на Руси исполняли толстые журналы, то значит, несомненно, и время толстых журналов прошло. Журналы без позиционных, осмысливающих время произведений на самом деле никому не нужны. Очень скоро они станут такими раритетными изданиями, камушками на ладони, а должны быть булыжниками для боя. Будущее покажет. Но пока я остаюсь членом редколлегии этого замечательного журнала. И все, что от меня зависит, как от члена редколлегии, для популярности этого издания я буду делать.

В. Б. Вашему бывшему союзнику и постоянному автору газеты "Завтра" Сергею Кургиняну кажется, что своим романом вы совершили диверсию против красной идеи. И что ваш роман - окончательный демонтаж советской власти. Как вы относитесь к обвинениям Кургиняна, что вы - певец тления, певец гниения былого державного величия?

А. П. Может быть, Сергей Ервандович отчасти и прав в своем упоении красной идеей. Я бы хотел стать таким, как он. Стать собственником пяти или шести роскошных зданий, которыми владеет Сергей Ервандович Кургинян в центре Москвы, и перенести свою редакцию газеты "Завтра", которая совсем по-капиталистически ютится в трех маленьких комнатках, в его роскошные апартаменты, которые домовладелец Кургинян, считающий себя ужасно красным политологом, заполучил еще от советской власти. Еще я страшно завидую Кургиняну, что он, оставаясь таким красным провозвестником, вошел в тесные братские отношения с Гусинским и с братьями Черными, обслуживая их своими текстами, своими аналитическими выкладками. Конечно, если считать братьев Черных святыми для красной России людьми, тогда можно уверовать и в собственную безгрешность. Может быть, именно удаленность от братьев Черных мешает мне чувствовать себя полноценным красным идеологом?.. Сергей Ервандович Кургинян, на самом деле, талантливый, яркий человек, абсолютно театральный человек, который уже два десятка лет танцует на досках в своем театрике политической буффонады. От него исходит очень много экстравагантных идей. Какими-то его идеями я сам пользовался в своих романах. Это романные, фантасмагорические идеи, они абсолютно не годятся для реальной политики, для политической практики, и беда тому политику, кто станет следовать рекомендациям Кургиняна, но слава тому художнику, который, слушая его великолепные бреды, перенесет их на полотно, на бумагу, даже на музыку. Великолепное впадание в транс с каким-то клекотом, с вырывающимся пламенем из его уст. С этой желтой пенкой, которая вскипает на губах. Он уверяет, что я сжег в своем сердце красный смысл. Я, как Данко, сначала вырвал из груди свое красное огненное сердце, а затем вместе того, чтобы вести людей за собой, погасил свое сердце, затоптал как окурок. На самом деле ничего этого нет. Мой герой Белосельцев - это не Проханов. Есть эволюция художника и есть эволюция героя, но дальше следуют новые его превращения, новые герои. Художник, пока он творит, никогда не стоит на месте. Как может мой роман извратить красный смысл, демонтировать советскую идею? Неужели, прочитав его, все побежали выносить Ленина из Мавзолея? Неужели исчез выстрел "Авроры", исчезла сама Октябрьская революция? Исчезло все левое движение на планете? Бред, смехота. Даже если бы я этого пожелал, я был бы не в силах никаким романом изменить ход истории.