Чтение онлайн

Наша компания увлеклась игрой: по выражению лица, одежде, разговору, манере себя держать и каким-то неуловимым признакам угадывать профессию. Идем по улице, один из нас вдруг, перебивая других, говорит:

— Посмотрите на ту сторону. Вон идут двое. Того, кто ближе к нам, я знаю. Угадайте его специальность.

Но таких случаев мало. Приходится, извинившись, объяснять нашу игру случайному прохожему и спрашивать, какова его профессия. Бывало, что и обругают, но чаще, улыбаясь, нас же и спросят:

— Ну, и какая у меня, по-вашему, профессия?

Если мы угадали, нам, продолжая улыбаться, отвечали — «правильно». Если не угадали, — мало кто называл свою профессию, в большинстве случаев мы слышали сердитый ответ «не угадали», и ответивший это спешил уйти.

— Интересно, почему он не хочет сказать какая у него профессия? — как-то спросил Пекса. — Стыдится ее, что ли?

— Может быть, просто ее не любит, — сказал Токочка. — И вспоминать ее не хочет.

— Если так, — сказал Изъян, то выходит, что большинство не любит свою работу.

— Это очень правдоподобно, — сказал Птицоида. — По-моему, мало кому удается найти свое призвание, это не так просто.

— Дело не только в этом, — сказал Токочка снова. — Очень многим надо как-нибудь на жизнь зарабатывать, вот и берутся за первое попавшееся дело. Тут уж не до поисков призвания.

— А ты, — спросил я Птицоиду, — нашел свое призвание?

— Думаю, что нашел: техника, люблю это дело. А вот о тебе, как мне кажется, не скажешь, что техника — твое призвание.

— А какое мое призвание?

— Ну, я не знаю... Может быть литература или что-нибудь такое из гуманитарных наук.

— Это я уже и сам чувствую.

— Тогда зачем ты учишься в нашей профшколе? — спросил Изъян.

— А я не знаю своего призвания, да и есть ли оно у меня — тоже не знаю.

— А я почти убежден, — сказал Птицоида, – что призвание к чему-нибудь есть у всех. Вопрос в том, чтобы его нащупать.

Легче всего нам было определить социальное положение: рабочий, служащий, кустарь, крестьянин. Постепенно научились отличать чернорабочих от рабочих квалифицированных, потом среди квалифицированных рабочих стали выделять металлистов и строителей, а среди служащих — учителей, врачей и инженеров, потом среди учителей — преподавателей литературы, а среди врачей — детских. Распознавали дворников, парикмахеров, портных, торговцев, а особенно — торговок. И все же профессии большинства людей даже не пытались угадывать и лишь вылавливали взглядом таких, на которых, как нам казалось, лежит ее отпечаток. Что профессия накладывает отпечаток, в этом мы не сомневались. А вот какая профессия — какой отпечаток? Несколько раз обсуждали эту тему, но одолеть ее не смогли. Теперь же, когда пишу об этом, понимаю, как наивно пытаться одним махом решить такой сложный вопрос. Не знаю как в других странах, но теперь у нас по внешним признакам угадать специальность, за редким исключением, невозможно. Причин несколько. И то, что обязательное среднее образование, одинаковое для всех, накладывает отпечаток не меньший, чем профессия. И то, что десятилетиями нас всеми средствами пытались подогнать под требуемый стандарт. И если на личностях огромного количества специалистов низкой квалификации при их равнодушии к своему делу что-нибудь и отражается, то только не профессия. А впрочем, — кто знает! Не исключено, что и эти мои соображения столь же наивны.

Собрались в клуб на лекцию о любви и дружбе, но я чем-то был занят и не пошел, на другое утро впервые чуть не опоздал на занятия, вошел в аудиторию одновременно с преподавателем и сел на свое место рядом с Таней. Разговаривать нельзя, и я пишу на листке бумаги: «Лекция интересная?» Таня пишет: «Страшная гадость. Тебе повезло, что ты не был». С удивлением поворачиваюсь к ней. Таня пишет: «Закрой рот и повернись к преподавателю». Перемена. На мой вопрос ребята хмурятся.

— Не хочется и рассказывать, — говорит Птицоида. — Мы не дослушали и ушли. Один Изъян остался.

— Как же! Жалко денег за билет, — говорит Пекса. — Надо досидеть до конца.

— Да не жалко денег! — вспыхивает Изъян. — Не в этом дело.

— Увлекся содержанием, — говорит Токочка. — Не оттащишь.

— Да не увлекся я содержанием!

— Чего же ты сидел? — спрашивает Таня.

— Приятно было слушать, — говорит Токочка.

— Слушай, я тебя сейчас стукну!

— Так чего же ты сидел? — спрашивает Таня.

— Новая точка зрения. Хотел в ней до конца разобраться.

— Разобрался? — спрашиваю я.

— Кажется, разобрался.

— Ну, и что?

— Для себя я ее не приемлю, но для других она, возможно, и подходит.

— А кто эти другие? — спрашивает Птицоида.

— Те, кто в зале. Вы же слышали возгласы одобрения: «Верно!»... «Правильно!»...

— Ты думаешь, что Муссолини не слышит возгласов одобрения? — начинает Птицоида, но его обрывает звонок.

По дороге в мастерскую прошу Таню рассказать о лекции.

— Противно, Петя. Если уж тебе так хочется знать, пусть кто-нибудь из ребят расскажет.

По дороге домой Изъян рассказывает:

— Любовь выдумала буржуазия...

— А до буржуазии любви не было?

— Не придирайся. Я говорю то, что говорил лектор. Есть всего лишь физиологическая потребность, такая же, как в еде, питье и в естественных отправлениях, и эту потребность надо удовлетворять. Ее испытывают в равной мере и мужчины, и женщины, поэтому найти партнера не составляет труда. Я и раньше слышал об этой теории — она называется теорией стакана воды. А потом он давал практические советы как эту потребность удовлетворять без неприятных последствий, и отвечал на вопросы.

— Не может этого быть!

— Что не может быть?

— Чтобы все сводилось к удовлетворению физиологической потребности. Это неправда.

— Мне тоже так кажется. Но зачем же тогда читают эти лекции?

— Изъян, ты слышал о том, что несколько лет назад по городу ходили голые мужчина и женщина, и милиция их не трогала?

— Слышал. Ты хочешь сказать, что и голые, и эти лекции — явления одного порядка?

— Совершенно верно.

— А ты читал, что при коммунизме семьи не будет?

— Читал. Но это другой вопрос. Это не значит, что при коммунизме и любви не будет.

— Петя, а ты веришь, что при коммунизме семьи не будет?

— Не знаю... Не хочется верить. Но ведь утверждают, что об этом писали Маркс и Энгельс. Но все равно — не нужен мне такой коммунизм! Одно утешение — когда это еще будет!

— Да? А ты читал о домах-коммунах?

— Нет. А что это за дома?

— Это такие дома, в которых будут жить при коммунизме, когда семьи не будет. В них спальные комнаты, общие комнаты и комнаты для свиданий. И такие дома уже проектируются и даже строятся.

— Не может быть!

— А я читал об этом в газетах.

— А может быть и эти дома того же порядка, что и голые на улицах и вчерашняя лекция! Может быть, кто-то старается протащить свою идею?

— Да? А как быть с Марксом и Энгельсом? Может быть, мы с тобой очень отсталые люди и в нас много пережитков?

— Изъян, а о дружбе лектор что-нибудь говорил?

— Говорил. В основном, что дружба должна носить классовый характер, это в ней — главное.

Из всех наших соучеников больше всех мы не любили Михаила Полоскова, одного из наших комсомольцев. Вряд ли тогда мы смогли бы сформулировать причину нашей общей к нему антипатии. Противный, и все! Теперь мне ясно, чем он нас отталкивал. Себе на уме, своего не упустит, для достижения целей будет переть как танк, ни с кем и ни с чем не считаясь. Ну, и, конечно, — никакой внутренней культуры и элементарной порядочности. Но он — сам по себе, мы — сами по себе, и наши интересы нигде не пересекаются. И вдруг Полосков стал назойливо и грубо приставать к Тане. Мы всполошились, посоветовались, подстерегли его и окружили.