Чтение онлайн

— Есть предложение подвести черту.

Шум усиливается, но под непрерывный звон колокольчика постепенно стихает. Голосуем.

Предложение подвести черту отклонили.

— У кого есть предложения?

Количество кандидатов быстро увеличилось. Подвели черту и приступили к обсуждению.

Не договорившись — кто из нас выступит, решили бросить жребий, но пока Токочка брал спички у кого-то из курящих, нас опередил Фройка Гурвиц. Содержания его выступления не помню, но оно было горячим, коротким и в нем присутствовало слово «карьерист». Кто-то из президиума поддерживает кандидатуру Полоскова, — он один из самых сознательных и активных, — и характеризует Гурвица, как человека несознательного и легкомысленного. Идет открытое голосование, и против Полоскова — большинство, в том числе — почти весь наш курс, включая великовозрастных. Голосование прерывают, и уже кто-то другой расхваливает Полоскова и охаивает Гурвица. Фройка молчит. Я хочу выступить и пытаюсь подняться, на меня с двух сторон наваливаются Птицоида и Токочка, Токочка ладонью закрывает мне рот, а Птицоида говорит:

— Сиди спокойно. Его и без тебя провалят.

Снова голосуем, против Полоскова голосов еще больше, и он не проходит.

Фройка ходит в героях, но на другой день во время занятий исчезает. Нет его и на следующий день. Пронесся слух, что его исключили из техникума. У нас нововведение — доска приказов. Помчались к ней и прочли вывешенный приказ директора об исключении Гурвица за антиобщественное поведение.

— Полоскова прочили в председатели, — говорит один из великовозрастных. — Вот это удар! Чтобы другим неповадно было. А Фройку, конечно, жалко.

Советуясь, что делать, как заступиться за Фройку, к кому обратиться, мы приходили к выводу, что добиться ничего не сможем: исключение его из техникума — не досадная ошибка, не отдельный акт произвола, а политика.

— Исключение Фройки, — сказал Токочка, — проявление диктатуры пролетариата.

— Не говори глупостей, — сказал Изъян. — Не проявление, а искривление.

— Усиление, — не унимался Токочка.

— Не может быть, — продолжает Изъян, — чтобы диктатура пролетариата сама нарушала свои порядки. Закон — что дышло? Этого у нас не может быть.

— У нас закон — что веревка, — сказал Птицоида. Мы захохотали, Изъян рассердился:

— Да прекратите вы свои неуместные шутки!

— Ого, как строго! — сказал я. — Изъян, ты считаешь, что эти искривления только в нашем техникуме?

— К сожалению, не только. Но это ничего не меняет.

— Меняет, если искривления — система.

— Изъян, — сказал Птицоида, — ты до сих пор не был похож на осла. А теперь — что? Просыпаешься по ночам и чувствуешь, как у тебя уши растут?

Мы видим, как стремительно ухудшаются материальные условия, но это нас не очень волнует. Мы чувствуем, что также стремительно ухудшаются моральные условия жизни, мы слышим дома рассказы о расшатывании и падении привычных нравственных устоев, сами встречаемся с такими случаями, и это нас беспокоит гораздо больше. Но мы редко думаем и говорим об этом, и нам не ясно, почему так происходит. Из случая с Гурвицем мы делаем такой вывод: нравится это кому-нибудь или нет, но классовая борьба и строительство социализма отодвинули на задний план все остальное, в том числе и моральные ценности. Нам это не нравится.

Что имена Ленина и Троцкого стояли рядом, запомнил с детства — это отражалось в наших играх. Считалка:

Покупка:

Сережа брал меня к себе на работу на празднование двадцатилетия революции 1905 года. Был концерт, в котором мне больше всего понравилась игра на балалайке. Перед концертом чествовали участников революции и дарили им книгу большого формата в черном переплете, на котором было написано: Л. Д. Троцкий. 1905 год. Позднее прочел у Есенина:

И вдруг — борьба с Троцким и троцкистами, Троцкого высылают в далекую Алма-Ату, а на следующий год — в Турцию. В газетах продолжаются выступления против троцкистов вообще и известных большевиков в частности. В чем их обвиняют разобраться мы не можем, да и не очень стараемся, но создается впечатление: раз троцкист, значит — враг и преступник. Газеты печатали письма троцкистов, в которых они каялись в своих ошибках, а каких — тоже непонятно, а потом газеты снова на них обрушивались. Дома разговоров о троцкистах не слышу, лишь изредка — обмен короткими непонятными фразами. Жизнь — все тяжелее, наваливалось множество новых забот, и, наверное, было не до разговоров о политике. А, может быть, меня считали еще маленьким и избегали при мне таких тем? Я воздерживался от вопросов. Раз за столом Хрисанф сказал:

— Ничего не понимаю. Гоняются за троцкистами, они каются, а за ними снова гоняются, как на охоте за зайцами.

— Больше похоже на игру кота с мышами, — ответил Федя.

— Охота, игра... — сказала Нина. — Давайте о чем-нибудь повеселей.

Не помню, когда и по какому случаю нас вели на демонстрацию, не октябрьскую и не майскую. Шли к оперному театру и слышали, как в соседней колонне пели:

Рудзу-этак, Рудзу-так И вот этак, и вот так! Изъян начал объяснять, что это означает, но Пекса его перебил:

— Означает двурушничество, и не морочь голову! И без тебя тошно.

— Оно нам надо! — добавил Токочка.

— Ребята, да вы что?! Разве можно быть такими?

— Изъян! — сказал Токочка. — Если тебе нужна рекомендация в партию, обратись к Полоскову.

Мы засмеялись. Сзади — голос великовозрастного:

— Изъян, ты не беспокойся. Полосков хоть еще и не член партии, но он устроит тебе рекомендацию от комсомола.

Наша стоявшая колонна двинулась.

— Надо мирить, — сказал мне Пекса, вздохнув.

— Пусть остынут.

— Остынут и сами помирятся, — сказал Птицоида. — Не первый раз.

Вдруг — реформа календаря. По предложению Емельяна Ярославского, с мотивировкой — для лучшего использования станочного парка, введена пятидневная непрерывная рабочая неделя: выходной день для одних - сегодня, для других — завтра и так — пять дней, а для каждого работающего и учащегося — каждый пятый день. Все религиозные праздники, часть революционных и Новый год — рабочие дни. Не стало общих выходных не только на работе, но и в семье. И, конечно, такой календарь — удар по религии, хотя большинство населения отмечало религиозные праздники. Но в стране уже такой режим, что ни о каком протесте не могло быть и речи: с нами что хотели, то и делали. Да и такая короткая рабочая неделя при том же семичасовом рабочем дне, безусловно, устраивала многих, а может быть уже и большинство. Этот календарь просуществовал недолго, его сменил другой, с шестидневной неделей и общими выходными каждого 6, 12, 18, 24 и 30 числа. Вместо воскресений какие-то фиолетовые числа — писали Ильф и Петров.

— Мне нравилась хорошенькая первокурсница Люда. Мы встречались на переменах, иногда после занятий. Пятидневка принесла нам огорчения: у нас разные выходные, и из каждых пяти дней два мы не видимся. Но оказалось, что мои интересы безразличны ей, ее интересы непонятны мне, и бывало — просто хоть придумывай тему для разговора. Однажды после моего выходного Люда непонятно почему злилась, а позже выяснилось, что она была обижена за то, что я в свой выходной не пришел в техникум, чтобы ее встретить.

— А мы не уславливались!

— А у тебя не появилось желание повидаться?

— А ты ждала, что я приду?

Еще чего захотел! Желания прийти в выходной у меня, действительно, не появлялось, да если бы и появилось, я все равно не пришел бы, потому что это было бы демонстрацией наших отношений.

— Хорошо. Давай в мой следующий выходной встретимся в сквере на Михайловской площади.

— Нет, зайди за мной в техникум.

— Да зачем тебе лишние разговоры?

— Я так хочу.