Чтение онлайн

— Я его знаю на память!

— Наберете этот сигнал и поднимете на фалах поста!

— Есть! Разрешите идти?

— Идите!

Вот и все. И никто не увидит в темноте, как будет впервые в жизни плакать главстаршина Юрезанский, снимая боевой флаг, как затрепещет на фалах, знавших только штормовые сигналы, гордый многофлажиый семафор — «Погибаю, но не сдаюсь», и даже сам равелин станет похож на огромный корабль, уходящий с развевающимися флагами под волны.

И никто не увидит в темноте, как, согнувшись под накинутым плашом, изнемогает в ознобе комиссар Калинин. Пуля, застрявшая в ноге, уже обволоклась упругой резиновой опухолью. Ноет простреленная рука. Словно раскаленная, горит голова, а на лбу выступает холодный пот. Но ни единый стон не слетит с губ комиссара. Да я сам он в этот миг не здесь, а далеко-далеко, в Москве, рядом с женой и сынишкой, рядом, может быть... в последний раз...

И никто не увидит в темноте, как сидит рядом с Ларисой Алексей Зимскнй и, осторожно держа ее за руку, впервые перейдя с ней на «ты» и сладко немея от этого непривычного, сразу поставившего его рядом с ней местоимения. взволнованно и тихо говорит:

— По приказанию Евсеева ты уходишь с группой Булаева. Жаль, мне придется еще остаться! Но ничего! Я просил Булаева — он тебе поможет! Вначале плыть по бонам совсем легко — только держись за трос! А дальше Булаев с одним матросом будут буксировать доску — вот за нее и станешь держаться! Доплывешь!

И Лариса дружески пожмет его пальцы, благодарно и нежно пожмет, не сказав ни слова, но будет это пожатие негасимым огоньком надежды на самое лучшее, о чем он только смел мечтать...

Когда Юрезанский взобрался на крышу, плотный, напористый ветер с моря чуть не сбил его с ног.

«Шалишь, брат!» — улыбнулся главстаршина.

Прямо над головой то резко, как выстрел, хлопал, то дробно трещал вибрирующими краями в струнку вытянутым по ветру флаг. Юрезанский решительно снял фалы с утки, но т\*т почувствовал, как к горлу подкатил горячий, обжигающий комок. Главстаршина вдруг со страшной отчетливостью увидел себя со стороны: один в черной ночи, окруженный заревами далеких и близких пожаров, он спускает последний советский флаг на этом клочке нашей земли.

Все еще не решаясь потянуть фалы вниз, он стоял, запрокинув голову, бессознательно любуясь гордым полотнищем, тенью реющим в черном небе, и не замечал, как по щекам и по подбородку катятся торопливые, рожденные отчаянием слезы. Наконец медленно, как только позволяли негнушнеся руки, он спустил флаг до самой крыши, сложил рвущееся на волю полотнище и припал к нему губами. Свежим запахом моря и пороховым дымом пропахло боевое знамя равслиновцев. Юрезанский спрятал его за пазуху и снова посмотрел вверх. Жалкой сиротливой палкой торчала теперь в небе оголенная мачта. Печально гудели натянутые ветром фалы. И Юрезанский, не выдержав, прижался горячим лбом к струганому холодному дереву и тихонько застонал, слегка покачиваясь, стиснув со скрежетом зубы. И только мысль о том. что сейчас над равелином взовьется сигнал, полный презрения к врагу, заставила его очнуться и действовать быстро и энергично. Он подошел к ячейкам с флагами, безошибочно набрал в темноте нужное сочетание. Полоскаемые ветром флаги рвались из рук. точно живые, точно им не терпелось поскорей заполнить веселым треском зияющую над равелином пустоту.

И когда они. поднятые, растянулись в ряд, будто догоняя один другого. Юрезанский, облегченно вздохнув, стал спускаться с крыши.

Когда он тихонько постучал в дверь кабинета Евсеева, ему не ответили. Он слегка приоткрыл дверь и увидел, как капитан 3 ранга подошел к согнувшемуся Калинину, ласково положил на плечо руку:

— Что, плохо, Ваня?

— Плохо. Лихорадит, — сознался комиссар, поеживаясь под плащом. — Из-за ноги все!

Он со злостью закатил штанину.

— Мм-да-а... — поморщился капитан 3 ранга, нс зная, чем облегчить страдания товарища. — Жаль, Ланская ничего не сможет сделать!

— Вы к кому? — увидев Юрезанского, обратился к нему Калинин, не любивший сочувствия и знавший, что ему ничем не помочь.

— Разрешите доложить! — шагнул вперед главстар-шнна из темноты коридора.

— Сняли?! — всем корпусом повернулся к нему Евсеев.

— Так точно! Здесь! — указал себе на грудь Юрезан-ский. .

Евсеев сделал к нему шаг, будто желая удостовериться, будто не веря, что флаг, боевой флаг лежит за матросской тельняшкой, а не реет там, в высоком небе, но потом вдруг передумал, остановился и сказал, строго сдвинув брови:

— Берегите его! Берегите больше жизни!

Юрезанскнн чуть усмехнулся — он уже давно не думал о своей жизни и знал, что Евсеев сказал это так, просто по привычке.

— Ну! — продолжал Евсеев, протягивая руку. — Теперь — идите! До встречи на том берегу! (Он торопился продолжить разговор с Калиннчем.)

— Патронов уже нет?—спросил, помолчав, Калннич.

— Да, нет! — кивнул Евсеев и. отойдя к окну, стал смотреть в черный квадрат ночи. Затем он вновь повернулся к Калинину и докончил фразу:

— Патронов нет обыкновенных, но еще достаточно подрывных! Из них можно устроить неплохой фейерверк!

Калинин зябко передернул плечами, вяло согласился:

— Это верно.

— Ну, а если верно, начнем действовать! — и, словно желая приободрить Калинина, Евсеев с нарочитой четкостью, твердым шагом пошел к выходу и на пороге сказал:

— Ты пока посиди тут. Я пойду отдам распоряжения!

Калинина тошнило. Голова горела, словно ее опустили

в кипяток. Во рту не было ни капельки влаги. Он с трудом достал карандаш и клочок бумаги, с трудом, дрожащей рукой нацарапал на нем первые слова:

«Дорогая Галочка...>

Он должен был попрощаться с женой навсегда. Он знал это точно: когда-то знакомый доктор слишком подробно рассказал ему все признаки этой страшной, не знающей пощады болезни, которая уже началась у него. Евсеева не переубедить — он готовит для него какой-то плотик, все еще на что-то надеется. Хороший, настоящий боевой товарищ, но все это — зря!

Калинин достает пистолет, вынимает из пего обойму и долго смотрит на тупоносые пули. Их осталось всего восемь штук! Калинин высыпает их из обоймы и сжимает в потной, горячей ладони. Как приятно ощущать освежающий холодок металла! Итак, все решено!

Его мысли перебивает запыхавшийся, но довольный Евсеев.

— Ну вот! — кричит он еще с порога. — Все готово! И для тебя сделали посудину! — (Калинин полузакрыл глаза.) — Ты иди сейчас па парапет — переправишься в первую очередь, а мне надо еще подготовить взрыв равелина.

Калинин не стал спорить, медленно поднялся и вдруг, широко раскинув руки, крепко обхватил Евсеева. Они поцеловали друг друга в губы крепким мужским поцелуем. Затем посмотрели друг на друга долгим взглядом и обнялись еше раз. Евсеев прощался до встречи на том берегу, Калинин — навсегда!

В 2 часа ночи люди Юрезанского вышли на парапет с западной стороны. Высокая массивная стена равелина, вдруг оказавшаяся за спиной, казалась чужой и загадочной. Да и сами бойцы, очутившись вне стен, у моря, чувствовали себя, как черепаха, лишенная панциря: стоило только оставить равелин, как берег на этой стороне стал зловещим и чужим.

Бойцы стояли кучкой, ожидая приказаний. Некоторые смотрели, как пляшут причудливый танец боны, подпрыгивая на мелкой волне.

Где-то в темноте раздался тихий голос Евсеева: