Чтение онлайн

Думается, что позиция Гергена ближе к представлениям феноменологов, поскольку язык в ней понимается как локальный «языковой пейзаж». Герген пользуется понятием «лингвистические образы»: их часто можно встретить, например, в газетах и журналах. Заявляя конструкционистскую концепцию знания (знание не как ментальное представление, а как продукт совместной деятельности людей), Герген определяет и соответствующую феноменологию знания: «Феномен лингвистического образа можно рассматривать как аналог феномена знания в контексте человеческих отношений» (Gergen, 1994, р. 63). Ориентация позиции этого автора на «социальную эпистемологию» в противовес как экзогенной (знание – это копия мира), так и эндогенной трактовке знания (знание обусловлено процессами, которые изначально присущи самому субъекту познания), повлекла за собой понимание знания «не как ментального представления, а как продукта совместной деятельности людей» (ibid.). Знание и его феномены, – лингвистические образы, – по Гергену, должны изучаться путем сопоставительного анализа, а именно в историческом и кросскультурном планах. Следовательно, у него язык становится предметом макросоциального исследования в противовес микросоциальному анализу дискурса у Харре. Это станет понятным, если обратиться к непосредственным идейным предшественникам рассматриваемых авторов. Как будет показано в дальнейшем, Харре скорее опирался на этнометодологию Гарфинкеля и Гоффмана, тогда как Герген – на социологию знания Бергера и Лукмана.

Близость позиций подходов Харре и Гергена по важнейшим составляющим теории и методологии позволяет не только причислить их к разряду интеракционных направлений, но и с уверенностью определить обе концепции как конструкционистские. Термин «конструкционизм» является исторически более ранним, чем термин «дискурсивный» и, кроме того, характеризует эти направления в рамках эпистемологических воззрений, что важно при смене социально-психологической парадигмы. Сам Харре, правда, не причисляет свою этогенику к конструкционизму, определяя ее метатеоретическую суть в основном через противостояние с когнитивизмом. Однако современные британские представители дискурсивной психологии вполне определенно и уверенно идентифицируют этот подход с конструкционизмом (Potter, 1998, р. 235). Д. Поттер в своих публикациях в последние годы уделяет обсуждению теоретико-методологической принадлежности дискурсивной психологии большое внимание, и его вывод кажется нам весьма обоснованным (Potter, 2003).

Возвращаясь к двум первоначальным направлениям в конструкционизме, ввиду значительной близости их оснований можно говорить лишь о небольших тенденциях, отличающих эти подходы. Так, расхождение наблюдается в трактовке возможностей социально-психологического научного анализа. В текстах Харре можно встретить упоминания поисков «скрытого социального знания» через интерпретацию взаимодействия его участниками. Герген, определяя позицию Харре, называет ее трансцендентальным реализмом и расходится с ним в вопросе о научной рациональности: «трансцендентальные реалисты активно продолжают искать альтернативные основы для научной рациональности. В этом отношении позиция трансцендентальных реалистов противоположна конструкционизму» (Gergen, 1994, р. 75), которому свойственны серьезные сомнения в «способности научной теории дать точные представления о реальности» (ibid.). Релятивизм, свойственный конструкционизму Гергена, в полный мере присущ и современной дискурсивной психологии, о чем определенно заявляет, например, Поттер: дискурсивная социальная психология, пишет он, «больше ассоциируется с релятивистской, чем с реалистической, позитивистской мета-теорией» (Potter, 1998, р. 235). Впрочем, Поттер оговаривается, что не все согласны с квалификацией дискурсивной психологии как релятивистской в методологическом смысле, к числу несогласных относится и сам Харре.

Кроме того, рассматриваемые позиции, по-видимому, расходятся и в вопросе о месте и роли индивидуального субъекта в социальной психологии посткогнитивизма. В концепции Харре вполне определенно оговаривается центральная роль активных субъектов в совместном решении задач с использованием символических систем. В своем понимании индивидуальной психики Харре прямо солидаризируется с Выготским и Мидом: «Источником всех умственных процессов являются межличностные символические взаимодействия» (Харре, 1996, с. ’ 4). В критических же текстах Гергена индивидуальный субъект ассоциируется либо с неприемлемой для этого автора эндогенной традицией в трактовке познания, которую он связывает с гештальтпсихологией и феноменологией (Gergen, 1994, р. 60), либо с эмпиризмом, свойственным когнитивизму. По словам Гергена, «конструкционизм бросает вызов “культу” индивидуальности, свойственному западной традиции» (ibid., р. 69), поскольку в этой концепции «индивидуальный разум теряет не только свое онтологическое основание, но и все свои традиционные составляющие – эмоции, рациональное мышление, мотивы, личностные черты, намерения, память и т. п. Все эти составные части Я становятся исторически условными конструкциями культуры» (ibid., р. 70). Так, обретая сильную «культурную» составляющую, социальная психология в версии радикального конструкционизма теряет индивидуально-психологическую составляющую и, думается, есть основания заключить, что конструкционизм Гергена является «бессубъектным».

Тем не менее, обозначенные расхождения в концепциях Гергена и Харре не отменяют принципиальной близости позиций обоих зачинателей конструкционистского направления. Можно даже сказать, что вместе эти концепции образуют одну из двух основных ветвей современного конструкционизма. Существование же второй ветви конструкционизма для многих критиков не бесспорно: речь идет о концепции социальных представлений Московичи, методологические позиции которой будут рассмотрены в следующей главе.

Сегодня можно смело утверждать, что исследования социальных представлений успешно развиваются как интенсивно, так и экстенсивно, причем для объединения и коммуникации их исследователей созданы адекватные институциональные рамки. Начиная с 1992 г. каждые два года в разных странах с большим размахом проводятся международные конференции по социальным представлениям, учреждена Ассоциация по их изучению, действует Международная информационная сеть исследователей, причем география исследований постоянно расширяется. Внешние причины привлекательности концепции социальных представлений достаточно очевидны: это использование научного языка, общего для различных социально-психологических школ, социальная актуальность и злободневность эмпирических исследований, плюрализм в операционализации самого понятия, возможность установления связей с другими социальными науками. Между тем кажущаяся «понятность» и «определенность» этого подхода, «легкость» следования ему на поверку оказываются только видимостью, в то время как на практике возникают разночтения методологического характера.

Бурные дебаты по поводу методологического статуса концепции социальных представлений, начавшиеся в 80-х годах XX в. после первых публикаций работ Московичи и его коллег на английском языке, не утихали до конца 90-х. Но стоит заметить, что полного взаимопонимания по этому вопросу так и не было достигнуто. Сформировался лагерь апологетов и сторонников концепции, в их числе такие видные социальные психологи вне Франции, как У. Флик, В. Вагнер, И. Маркова, А.-М. Де Роза, М. Огустинос, Р. Харре и Р. Фарр, который одним из первых поддержал идеи Московичи в Великобритании, и другие ученые. Полемика началась с выяснения статуса феномена и понятия социального представления в научном пространстве традиционной социальной психологии: шла работа по соотнесению и сопоставлению социального представления с аттитюдами, стереотипами, схемами, предрассудками и другими социально-когнитивными феноменами. Вердиктом критиков, настроенных на обновление социальной психологии, был вывод о промежуточном статусе концепции социальных представлений в континууме когнитивизм-конструкционизм (см., напр.: Augoustinos, Walker, 1995). Параллельно с конца 1980-х годов завязалась полемика сторонников концепции социальных представлений с разработчиками британской и американской версий конструкционизма на предмет принадлежности теории Московичи к этому направлению. При этом если Харре считал теорию социальных представлений плодотворной и новаторской, то разработчики дискурсивной психологии Дж. Поттер и И. Литтон (Potter, Litton, 1985) поначалу заняли позицию отрицания ее принадлежности к конструкционистской парадигме, рассматривая феномен социального представления как рядоположенный с аттитюдами, схемами и т. п. (подробно об этой дискуссии в параграфе 3.2,). Герген, со своей стороны, также критиковал «репрезентационизм» как версию социально-когнитивистского направления.

Такая противоречивость в оценках со стороны признанных во всем мире специалистов заставляет задуматься о причинах неоднозначности рассматриваемой концепции. Можно предположить, что различные критики ориентируются на разные течения в рамках огромного массива исследований социальных представлений (см. об этом: Емельянова, 2001). Следует учитывать, что за более чем сорок лет существования концепции произошла ее значительная экспансия в смысле географии исследований, а также наметились заметные расхождения в трактовке положений, высказанных Московичи в 1961 г. Это, в свою очередь, стимулировало появление нескольких влиятельных направлений развития методологии исследования социальных представлений.

Если вернуться к актуальному ныне континууму когнитивизм-конструкционизм, можно сказать, что сотни работ, которые выносятся на международные конференции по социальным представлениям (а к нынешнему моменту их состоялось уже семь), ориентированы на исследование содержания и структуры представления исходя из идей Ж.-К. Абрика о ядре и периферии представления. Такая удобная для анализа операционализация понятия привлекает исследователей своей прозрачностью и практичностью, но делает концепцию вполне когнитивистской. Это и понятно: ведь еще в конце 1960-х годов Абрик, один из первых последователей Московичи, а также сам Московичи с соавторами проводили экспериментальные исследования представлений о партнере, задаче и конфликте в ситуации игры (Abric, 1967). Именно в рамках этой методологии, диктовавшей подход к представлению как к феномену, во-первых, индивидуально-психологическому, и, во-вторых, рождающемуся в ситуации непосредственного взаимодействия, зародилась идея о ядре и периферии представления. Уже в начале 70-х годов работы Абрика были изданы на английском языке и, таким образом, еще до появления англоязычных версий работ Московичи и Жодле в научном сообществе сложилось определенное мнение о подходе в целом. Как феномен индивидуально-психологический, репрезентирующий конкретную ситуацию в сознании участника игры, социальное представление действительно соотносимо по эпистемологическому статусу со схемами и аттитюдами. Опубликованная в начале 80-х годов на английском языке статья Московичи «О социальных представлениях» в книге, изданной под редакцией Дж. Форгаса (Moscovici, 1981), статья «Грядущая эра социальных представлений» (Moscovici, 1982), и особенно коллективная монография «Социальные представления», изданная в Великобритании, в которую вошли статьи Московичи, Фарра, Милгрема, Абрика, Жодле и др. (Social representations, 1984), вернули понятию социального представления то содержание, которое первоначально вкладывалось в него в программном исследовании Московичи «Психоанализ, его образ и публика» (см. об этом подробнее: Емельянова, 1985; Донцов, Емельянова, 1987).

Но существование разных течений в рамках концепции социальных представлений – не единственная причина неоднозначности ее восприятия психологическим сообществом. Сам понятийный аппарат теории вызывает критику, прежде всего, со стороны дискурсивных психологов: начиная с самых первых критических выступлений, они отмечали в нем «черты когнитивизма» (Potter, Litton, 1985), которые обнаруживаются в понятиях иконической матрицы и фигуративного ядра. В последующих полемических рассуждениях Поттер в соавторстве с М. Биллигом обращают внимание на процессы якорения и объективации [1] , которые находятся «в прямом противоречии с утверждением Московичи о том, что представления развиваются в “непрерывном журчании” повседневного разговора. Если якорение и объективацию рассматривать как фундаментальные когнитивные механизмы, тогда теория социальных представлений будет дрейфовать к когнитивному редукционизму» (Potter, Billig, 1992, р. 15). Критики, правда, допускали, что объективация социального представления может интерпретироваться «социологически», а не когнитивно, поскольку в противном случае «возможен риск, что внимание будет направлено скорее на интрапсихические когнитивные события, чем на характеристики спора и конфликта, имеющего место в рамках разговора либо текстов других символических медиа, распространяемых посредством различных социальных практик» (ibid.).

Именно инициированные этими публикациями дискуссии, длившиеся не менее двадцати лет, на наш взгляд, инспирировали возникновение новых идей в рамках рассматриваемой концепции (см. об этом в параграфе 3.2). Во второй половине 90-х годов начинает заявлять о себе направление, разрабатываемое австрийским сторонником теории социальных представлений В. Вагнером, который делает акцент на конструкционистской составляющей этой теории. В условиях поляризации мнений относительно парадигмальной принадлежности концепции социальных представлений мы будем придерживаться позиции Вагнера и Флика, считающих, что конструкционистский потенциал этой концепции очень высок. Идея о социальном конструировании знания, имеющего историческую обусловленность, с самого начала существования концепции занимала центральное место в текстах Московичи. Другое дело, что рассматриваемая концепция представляет собой особое направление социального конструкционизма, по многим методологическим позициям отличаясь как от подхода Харре, так и от подхода Гергена.