Контур забвения
Шрифт:
Вспышка.
Коридор из черного стекла заканчивается дверью с напдисью.
«CORE ACCESS. Уровень допуска: НУЛЕВОЙ».
Система сканирует лицо, сетчатку, имплант.
Голос:
— Доступ разрешен.
Дверь отъезжает в сторону, и по глазам бьет свет. Яркий, белый, выжигающий глаза. Он делает шаг вперед, и…
…звук. Словно сквозь вату. Сквозь бетон. Сквозь небытие.
— Что, сынок, плохо тебе, а?
Я застонал, пытаясь открыть глаза. Картинка плыла и рябила. Но лицо… да, лицо над собой я все же увидел. Уф. Вот это меня глючит…
Мужик. Лет под шестьдесят. Здоровый, жилистый, с квадратной челюстью и ясными глазами. Короткая, военная стрижка, потасканный охотничьий камуфляж. На поясе — патронташ, за спиной — двустволка, классическая, как из старых фильмов.
— Эй, — продолжил он, — не лежи. Место здесь, знаешь ли, нехорошее. Не для человека. Вставай.
Он протянул руку. Я посмотрел на нее со скепсисом… и все-таки ухватился. Мозг протестовал, кричал, что все это ненормально, подозрительно, выбивается из логики. Но тело слушалось его хуже, чем этого незнакомца.
Да и что нормального я вообще за последнее время видел?
— Спасибо, — прохрипел я.
Ноги дрожали. Голова кружилась. Но стоять я мог. Пока.
— Далеко ли идешь, сынок? — спросил охотник. Голос у него был ровный, спокойный. Будто мы стояли где-нибудь в лесу, на опушке, а не в странной зоне, где отрубаются импланты и с ума сходят даже крысы.
— Да нет, — сказал я. — Тут недалеко. До Сходненской ГЭС бы дойти. Там у меня… дело.
Не знаю, почему, но я вдруг почувствовал к мужику какое-то расположение. Настолько, что выложил первому встречному, да еще и такому подозрительному, свой маршрут и точку назначения.
Мужик кивнул.
— Знаю я ту дорогу. Пойдем, провожу. Коротким путем выведу. А то тут и заблудиться недолго.
Я кивнул. Возможно, это было странно, но… А какие варианты у меня были? Остаться здесь и тихо сдохнуть?
Мы пошли. Он — впереди, широкими, уверенными шагами. Я — следом, пытаясь не сбиваться с темпа.
— Не голодный ли ты, сынок? — вдруг спросил он. — Гляжу, дрожишь весь.
Я усмехнулся. Голодный ли я? Да я крыс готов ловить и лопать! Пока крутилась вся эта канитель с сетниками, Серым и Лисой, риперами, Бастионом — мне было как-то не до еды. А вот когда закончилась… Одним адреналином сыт не будешь.
— Голодный, — признался я. — Уже давно ничего не ел.
— Ну, тогда так, — сказал мужик, не оборачиваясь. — Сначала ко мне зайдём. Накормлю тебя. А уж потом к станции. Все одно мимо пойдем.
Еда… Звучало чертовски заманчиво.
— Ну, давай, — сказал я. — Только недолго, ладно? — почему-то у меня не было абсолютно никакого чувства опасности. Как будто сто лет мужика знаю. Как будто… Не старый друг, а… Не знаю. Друг бати, вот. Самое точное определение. В годах, умудренный опытом, помнит, как тебя на руках держал…
— Быстро, — кивнул он. — Сварганим чуток — и в путь.
Мы свернули с тропы. И я вдруг понял: я не чувствую, куда мы идем. Ни направления, ни расстояния, ни даже времени. Все вокруг будто замерло. И только мужик этот шагал впереди, не сбиваясь с маршрута. Уверенно и быстро.
Дичь какая-то.
Мы свернули к реке.
Я сразу ощутил перемену: воздух стал гуще, пахнуло водой, травой и чем-то… далеким. Там, где промзона заканчивалась и начиналась природа будто проходила граница. Но не просто ландшафтная. Что-то другое. Как будто шагнул в мир, где все работает по иным правилам.
Между двумя сухими ивами, прямо на берегу, стояла палатка — старая, брезентовая, с прогнутой дугой и закопченными стенками. Рядом горел костер. Настоящий. Не электронагреватель, не инфракрасная плитка, а огонь — живой, трескучий, теплый. Над ним покачивался котелок, из которого шел ароматный пар.
Запах был такой, что желудок скрутило от предвкушения. Что-то наваристое. С мясом. О, боги! Полцарства за кусок мяса!
— Вот и пришли, — сказал мужик. — Вот и дома…
Из-за палатки выскочила собака — здоровенная, черная, с подпалинами, породы не разберешь. Смесь овчарки с чем-то степным. Глаза — умные. Радостно залаяла, вильнула хвостом и ткнулась хозяину в бок.
— Ну привет, привет, — мужик попотрепал собаку по холке, достал из кармана какое-то лакомство, и дал собаке. Та в один присест проглотила угощение, хлопнув пастью, потом отошла и улеглась у палатки, не сводя с меня взгляда.
— Присаживайся, сынок, — сказал мужик, присев на пенек. — Ща подкрепишься, полегчает.
Я сел напротив, на вывороченный из земли корень. Он подо мной скрипнул, но выдержал.
Мужик снял котелок, ловко, по-охотничьи, достал из него черпак и разлил густое варево по жестяным мискам.
— На, держи, — протянул он.
Я взял. Кулеш. Густой, наваристый, с перловкой, с картошкой, с кусками какого-то мяса… Пар клубился, запах бил в нос, желудок завопил от радости.
— Осторожней, горячий, — усмехнулся мужик. — Да не спеши, не отберу.
Я хлебнул.
Господи… Пища богов!
Я даже не помнил, когда в последний раз ел что-то настолько… настоящее. Без консервантов, без химии, без порошковой базы. Просто еда. Простая, как старый дом. И такая же нужная.
Тепло растеклось по телу. Где-то внутри словно свет загорелся. Начали возвращаться силы, перестали гудеть мышцы, перед глазами посветлело… Даже мысли про то, где я и с кем, на какое-то время ушли.
Я ел. Ел молча, сосредоточенно. А мужик смотрел. Добродушно. Мы будто и правда были на охоте. Будто не было никаких мутантов, киборго, Эдема… Только берег, костер, еда и собака, свернувшаяся клубком.
И только где-то на краю сознания шевелилась мысль: что-то здесь не так.
Но она была слишком тихой, а кулеш — слишком вкусным. Потому я к ней не прислушивался.
Пока я ел, мужик говорил.
Голос у него был неторопливый, хрипловатый, с протяжными нотками, как у старого сказочника. Или как у тех, кто слишком долго живет один и отвык торопиться.
— Много нынче шастает по округе… дряни, — задумчиво протянул он, подбрасывая щепку в костер. — Не то чтоб совсем уж чудовища, но… не свое. Не здешнее. Животины — ни одной путной не осталось. Раньше вон — рыбу половишь в Сходне, щучки, голавли, карась с ладонь… Сейчас? Воды пойдешь набирать— и то задумаешься, не зажрет ли за руку. Все изгадили машинерией своей. Прогрессом. Понаплодили гадов и ушли.