Чтение онлайн

В этом домишке, в нищете и вековой дряхлости Куойл увидел тень своего прародителя. Этот человек был безумен. Ясность ума давно покинула его, и вся его жизнь переместилась из огромного мира в маленькое пространство его головы. Он сошел с ума от одиночества, или отсутствия любви, или из-за какого-то генетического дефекта. Или от ощущения, что его предали, неизбежного спутника всех затворников. Под его ногами лежали мотки лесы, спутанные клубки, спрессованные до камней, древесная труха, песок, морская сырость, грязь, трава и водоросли, клочья шерсти, обглоданные бараньи ребра, хвоя, рыбья чешуя и кости, плавательные пузыри, потроха тюленей, хрящи кальмаров, битое стекло, рваная одежда, собачья шерсть, обломки ногтей, кожа и кровь.

Куойл вытащил из кармана завязанные узлами веревки и бросил их на пол. Странный человек метнулся вперед, схватил их негнущимися пальцами и бросил в печь.

— Все, теперь узлы не развязать! Их взял огонь.

Куойл не мог на него кричать, даже за колдовские узлы на пороге комнаты его детей и за белую собаку, которая так напугала Банни. Он только сказал: «Вам не нужно этого делать». Что это означало, он и сам не знал. Потом он ушел.

На обратном пути по разбитой дороге он думал о старом Куойле и его убогом волшебстве, держащемся на останках животных и веревках. У него не было сомнений в том, что старик жил, подчиняясь лунному циклу, оставляя магические знаки на деревьях, видя кровавые дожди и черный снег и веря в то, что гуси улетают на зиму на болота Манитобы, где вмерзают в лед до наступления весны. Его последней жалкой попыткой защититься от вторжения воображаемых врагов стали узлы на кусочках веревки.

Куойл ввалился в мастерскую. Элвин Ярк в полумраке работал над изогнутым куском древесины с помощью криволинейного струга.

— Похоже, хорошее дерево, — бубнил он. — Вот иду я по лесу, гляжу — стоит хорошая ель. И говорю себе, вот этот ствол сгодится для Куойла. Видишь, как она славно расширяется книзу? Получится хорошая, узкая лодка. Ну, не слишком узкая, а хорошая. Я тут делал лодку для Ноя Дея, лет десять назад. Ствол смотрелся хорошо в дереве, но для лодки был слишком прямым, слишком ровным. Не было у него хорошего расширения. Нос получился слишком отвесный. Вот Ной мне и говорит: «Если бы у меня была другая лодка, я бы эту продал».

Куойл кивнул и прикрыл рукой подбородок. «Мужчина с похмелья слушает о сложностях кораблестроения».

— Вот почему все лодки разные. Понимаешь, каждое дерево растет по-своему, поэтому у каждой лодки свой наклон носа и свой наклон кормы. У каждой лодки свое назначение. Все они разные, как мужчины и женщины, кто-то хороший, а кто-то не очень. — Скорее всего, он слышал это на проповеди и теперь повторяет как собственную мысль. Он начал петь низким сиплым голосом: «Ах ты, гусь, „Гусь-нырок”, не пойму, какой от тебя прок?»

Куойл стоял посреди торчавших, как кости, кусков древесины, по самые щиколотки в опилках. Было холодно. У Элвина Ярка на руках были варежки, а бегунок на его молнии отражал свет. Он прислонился к стене, где стояли самые большие куски дерева.

— Эти срезал на прошлой неделе. Сейчас их нет смысла резать все сразу, — объяснил Ярк Куойлу. — Я сначала делаю три основные — брештук, мидель-бимс и гак. У меня есть лекала, их мне дал еще отец. Он с их помощью отмерял и резал всю древесину, но большинство разметок уже поистерлись. Некоторые были без подписей, так что я даже не знаю, зачем они были нужны. Вот, значит, я делаю три самые главные части и кормовой подзор. Оттуда я уже смотрю, что делать дальше.

Куойлу было поручено поднимать, держать и переносить. Его головная боль усилилась. Ему казалось, что он чувствует ее размер и цвет: она была в форме гигантской буквы «Y», которая начиналась в мозгу и заканчивалась в глазных яблоках. Она была красно-черная, как мясо на гриле.

Элвин Ярк вырезал и обрабатывал косые стыки до тех пор, пока они не сцеплялись друг с другом, как крепкое рукопожатие. Готовые детали лежали, ожидая сборки. Потом они соединяли нос с килевыми стыками. Когда Куойл наклонился, ему показалось, что у него от боли лопнут глаза.

— Так, теперь подними старнпост.

Дальше они крепили сухостой на внутренние стыки.

— Теперь давай собирать, — сказал Ярк, загоняя десятисантиметровые нагели и затягивая винты. Он снова запел: «Какой от тебя прок, „Гусь-нырок”?» — Вот он, твой хребет. Вот хребет твоей лодки. Считай, она уже в сборе. Вот посмотришь на нее, если ты, конечно, разбираешься в лодках, то сразу поймешь, что к чему. Но никто тебе не скажет, как она поведет себя на воде, на волне, на зяби. Все узнаешь, когда спустишь ее и испробуешь. Был, правда, у нас старый дядюшка Лес, Лес Баджел. Земля ему пухом. Ему сейчас было бы сто тридцать лег. Он был первым мастером-лодочником на этом берегу еще до того, как я увидел свой первый молоток. Он делал замечательные ялики и плоскодонки. Они резали воду, как теплое масло. Последняя лодка у него была самая лучшая. Правда, пил он, дядюшка Лес. Да не стаканами, а литрами. Но дожил до седин. Странное это дело, как жизнь-то складывается.

При упоминании об алкоголе голова Куойла запульсировала.

— Жена умерла, дети уехали в Австралию. У него в голове были одни похороны, гробы да жемчужные ворота. В конце концов он решил сделать себе гроб. Пошел в свою мастерскую, набрав полчайника самогона, и застучал молотком. Пилил, стучал целую ночь. Потом переполз в дом и уснул на полу на кухне. Мой отец пошел в мастерскую, потому что ему очень хотелось посмотреть на этот гроб. Он его увидел: гроб с носом и килем, славно выпиленный, с просмоленными швами, сто восемьдесят сантиметров в длину и замечательно выкрашенный.

Куойл слабо засмеялся.

Ярк притянул винтом к внутренней поверхности носа кусок ели, который он почему-то назвал «передником».

— Он делает нос жестче, да и обшивку поддерживает. Ох, доживу ли я до того, чтобы ее закончить. — Он согнулся, что-то измерил и забил гвоздь в самый конец киля. Потом зацепил за него петлю от меловой нити, которую потом протянул до другого конца и зацепил ее там. Потом защипнул нить, натянул ее и отпустил, отметив ось тонкой голубой линией.

— Я думаю, мы уже можем выпить по чашке чаю, — промурлыкал он. Вытер нос тыльной стороной руки, а потом нагнулся и высморкал из носа пыль и опилки. И снова затянул свою песню: «Нет, какой тут прок, раз ты лентяй и лежебок».

Но Куойл чай пить не стал. Он должен был ехать к трейлеру Натбима.

На ступенях возле трейлера сидели Натбим, Деннис, Билли Притти и черноволосый мужчина. Они не обращали внимания на холод и пили пиво. Куойла чуть не стошнило от одной только мысли о пиве. Ни крана, ни лодки не было видно.

— Хреново выглядишь, Куойл.

— Чувствую себя соответствующе. Что тут у нас? — Он видел, что трейлер вернулся в свое нормальное положение на опорах. В погнутое окошко вставлено новое стекло взамен разбитого.

— Пропала лодка, — подал голос Деннис. — Сначала нам было никак не найти кран, потом приехал Карл на бульдозере. Ерунда получилась: мы оторвали ей кабину. Ну, мы позвали водолаза, который живет на Безымянном. Его зовут Овар, так вот, он приехал и продел под нее кабель. Мы подняли ее так, чтобы зацепить буксиром и вытащить на берег, а она переломилась пополам. Так что теперь, ко всему прочему, она еще и представляет опасность для навигации.

— Противно-то как! — сказал Билли Притти.

Его колени были измазаны грязью, половина лица изодрана и кровоточила, ярко-голубые глаза, подернутые красной сеточкой, выглядывали из-под козырька. Он, прихлебывая, пил какой-то аперитив.