Чтение онлайн

Ларчик открывался просто: на Правобережье располагался известный городок Бердичев, где обитала масса специалистов по конвейерному производству всевозможных «древних» документов. В зависимости от пожеланий и щедрости очередного клиента ему в два счета мастерили охапку самых что ни на есть старинных на вид пергаментов, выводивших родословную едва ли не с допотопных времен. Все зависело порой от фантазии самого заказчика: известные впоследствии Капнисты, подсуетившись вовремя, оказались потомками неизвестного европейской истории «венецианского графа Капниссы с острова Занта». И ничего, проехало. Те, у кого выдумки оказалось меньше, не особенно напрягая мозги, приписывались к какому-нибудь известному польскому роду — настоящие представители которого, надо полагать, вертелись в гробах.

В большом почете были и «благородные татарские мурзы» — одного из таких, глазом не моргнув, присвоили себе в качестве пращура Кочубеи, благо сам мурза уже несколько столетий покоился незнамо где и протестовать не мог. Естественно, из предусмотрительности старались выбирать польских магнатов и татарских мурз, не оставивших прямого потомства — чтобы никто не мог уличить. Некий прыткий деятель претендовал на то, чтобы считаться потомком давным-давно вымершего рода польских князей Острожских — его предки, мол, «тоже происходили из Острога».

Над подобной публикой едко иронизировал в свое время автор знаменитого романа «Пан Халявский», классик украинской литературы Квитка-Основьяненко (писавший в основном на русском): «Я теперь, как выражаются у нас, целою губою пан. Роду знатного: предок мой, при каком-то польском короле бывши истопником, мышь, беспокоившую наияснейшего пана круля, ударил халявою, то есть голенищем, и убил ее до смерти, за что тут же пожалован шляхетством, наименован паном Халявским, и в гербовник внесен его герб, представляющий разбитую мышь и сверх нее халяву, голенище — орудие, погубившее ее по неустрашимости моего предка».

Иные «родословные» и «семейные легенды» немногим отличались от генеалогии, которую любил излагать пан Халявский. Самое смешное, что большая часть подобных персонажей сравнительно легко просквозила в родословные книги губерний — слишком много было соискателей и слишком мало под рукой настоящих специалистов по древним бумагам. Некоторый процент, самый фантазийный, испытание не прошел, но он был не так уж и велик. Власти, правда, кое о чем были наслышаны, а потому, устав воевать с ордами соискателей благородного звания, вооруженных ворохами «древних пергаментов», просто-напросто установили конкретный срок, после которого никакие претензии на дворянство, даже подкрепленные документами, уже не принимались. Иначе количество дворян выхлестнуло бы за все мыслимые пределы.

Правда, чуть погодя в некой «Истории русов», сочиненной якобы в «добрые старые времена», упоминалась мимическая [4] грамота царя Алексея Михайловича от 16 сентября 1665 г., где писалось: «Жалуем отныне на будущие времена оного военного малороссийского народа от высшей до низшей старшины с их потомством, которые были только в сем с нами походе на Смоленск, честью и достоинством наших российских дворян. И по сей жалованной грамоте никто не должен из наших российских дворян во всяких случаях против себя их понижать».

Поскольку в русских архивах не нашлось не то чтобы следа, но и малейшего упоминания об этой «грамоте», всерьез к ней не отнеслись. И великорусское дворянство, наслышанное о бердичевских художествах, долго еще относилось к своим малороссийским «братьям по классу» с некоторой насмешкой…

Одно немаловажное уточнение: в описываемые мною времена никаких следов «украинского языка» отыскать не удается. Никогда, ни единого раза не упоминалось, чтобы с царскими боярами в Гетманщину ездили переводчики. И «москали», и «гетманские» прекрасно друг друга понимали и без толмача, поскольку разговаривали на одном языке — ну разве что какие-то местные словечки были непонятны той или иной стороне, но не они делали погоду. Язык был один и тот же — русский.

Пан Халявский, герой поминавшегося выше романа, был этаким украинским аналогом фонвизинского Митрофанушки — неуч и невежда прямо-таки выдающийся. Никаких языков, кроме родного, он отродясь не знал и учить не хотел. Однако, отправившись во времена Екатерины в Санкт-Петербург, ни благородный пан, ни его слуга, вовсе уж неграмотный мужик, что примечательно, не ощущают никакого такого языкового барьера. Общаются с «москалями» на том языке, на котором говорят с детства, и их прекрасно понимают. Однажды только случилось мелкое лингвистическое недоразумение: захотевши состряпать привычное для себя кушанье, вареники с «сыром», герои отправились в лавку, где им, едва услышав про «сыр», предложили кусок чего-то странного, похожего, по мнению путешественников, более на мыло. «После того уж узнали, что в Петербурге, где все идет деликатно и манерно, наш настоящий сыр называется «творог». Вот и все языковые недоразумения…

Вплоть до 1917 г., до краха монархии, во всех частях империи, где обитало нерусское население, при органах администрации и в судах полагалось иметь переводчиков. Они существовали везде, кроме «украинских» губерний. Выводы сделать нетрудно. Языкового барьера, требовавшего перевода, просто-напросто не существовало.

Однако в девятнадцатом столетии там и сям объявляются деятели, всерьез заговорившие об «отдельном» украинском народе и «особом», отличающемся от русского, украинском языке. Начинает помаленьку проклевываться пресловутая «самостийность», пока что робко…

Главный гадюшник находился в Галиции, давно уже пребывавшей под властью австро-венгерской короны. Если поляки в свое время вели себя тупо-колонизаторски по отношению к жителям доставшихся им областей Украины, то австрийские политики и спецслужбисты оказались гораздо умнее и изощреннее. Стратегический план, рассчитанный на долгие годы, был в общих чертах известен: оторвать от Российской империи украинские области, образовать из них и Галиции «самостийную» державу — разумеется, под протекторатом Вены.

Простым военным захватом, австрияки понимали, дела не решить — Россия была противником серьезным. А потому гораздо перспективнее смотрелся «мирный», обходный путь: убедить украинцев, что они — особый народ со своим особым языком, не имеющий никакого отношения к «москальским колонизаторам» и обязанный добиваться «свободы»…

Австрийцы работали не спеша, с немецкой дотошностью, под лозунгом «капля камень точит». По всей Галиции каким-то чудесным образом стали возникать всевозможные «литературные», «географические», «исторические» и «культурные» товарищества, организованные, как легко догадаться, на голом энтузиазме бескорыстными патриотами «самостийной Украины» — вот только отношение к ним властей было более чем благосклонным. Общества эти тянули щупальца и в российскую Украину. Агитация и пропаганда велись не оголтело, однако с безупречностью часового механизма: украинцы — это отдельный народ, порабощенный злыми москалями, следует добиваться независимости, вольной державы, где будут говорить и писать на чистейшем «украинском языке».

Со временем в Галиции этот «язык» ввели в обращение практически официально. Создан он был на основе галицийского диалекта, в силу исторических причин насыщенного полонизмами. Именно на нем стали издаваться многочисленные журналы и газеты, рассылавшиеся главным образом бесплатно, всем и каждому.

Однако масса «украинского» населения Галиции и Буковины упрямо продолжала именовать себя «русинами», а свой язык — русским и от всех нововведений с негодованием открещивалась. Бесплатные газеты и журналы сплошь и рядом отсылались обратно с комментариями, не требующими перевода: «Не смийте мени присылать такой огидной макулатуры». «Возвращается обратным шагом к умалишенным».