Корабль отстоя
Шрифт:
Моряк бодро пошел, но питание не подал, зато он отключил эхолот.
А, к слову сказать, на мостике в тот момент делать было нечего: очень понятный для той местности туман не давал возможности разглядеть даже кормовой вертикальный руль нашего бедного корабля, который (руль, конечно) имеет обыкновение торчать из воды.
То есть, видимость – ноль, а тут ещё штурман Василий зрит в табло, а там неумолимо гаснут циферки эхолота, после чего он – штурман – выпучивает глаза, как рогатая жаба, поглотившая мыша, и визжит английской свиньей, медленно увеличивая тональность: «Э-ээээээ-т-та что?!!!!»
Старпом, в мгновение ока протрезвев ровно на треть, помчался в предполагаемое местонахождение нашего посланного моряка, от рождения дауна, с твердой решимостью напинать ему в задницу – и исправить создавшееся положение или наоборот сначала одно, потом другое.
Словом, он прибежал, напинал и подал питание на эхолот и шпиль, одновременно сняв его – такое нужное – с пульта управления рулями и, вырубив заодно и радиолокационную станцию, к которой как раз заворожено приник трезвенник Василий, по совместительству штурман, созерцая причудливость береговой черты.
Тут штурман Василий и боцман, – надо же, ещё один мудак пришел в себя, – обнаружив, что остались без вверенных Родиной инструментов (а рули заклинило), истошно заверещав, ринулись врассыпную, путая папу с мамой.
Штурман – в штурманскую, а боцман – на палубу, ко шпилю, проверить как там его здоровье, потому что он-то – о боцмане речь – понял – отвернуть от уютного островка не удастся, всенепременно втемяшимся, а щит якорного клюза, которым якорек наш прикрывается до того, как в нем, в якоре, почувствуют надобность, не отваливается по причине того, что он неисправен, но открыть его можно с помощью некоторого ломика, который он – то бишь боцман – запрятал предусмотрительно в одном закуточке, коих на лодке полно.
Тем временем время для штурмана Василия остановилось. Штурман Василий, цвета слоновой кости, шевеля губами, в полной прострации озвучивал показания ожившего эхолота… «Семь метров… шесть с половиной… шесть метров…»
– «А-а-а-аааааааааааа…!!!!»
Это старпом, принесла нелегкая.
– «А-а-аатдать якоррррь!!!»
В центральном все вздрогнули, как после горного обвала, а почти протрезвевший минный офицер вместе с боцманом в этот момент уже терзали щит якорного клюза, грызть их за жопу зубами…
Наконец-таки ломом удалось подцепить его, сняв со стопоров, и – хррррясь!!!!!! – щит всегда так лихо отваливался, что мог запросто размножить боцмана безо всего пополам.
Боцман, хитрая бестия, знал это.
Прытко отскочив, он поскользнулся, и на излете присосался задом к палубе, сильно треснувшись обо что-то затылком, чем и погасил свое сознание.
А в «Каштан» уже рвалось: «Пашшшёл!!! Пашшёл шпиль!!!!!»
И он пошёл. Дохло и неторопливо. Вот только якорь никуда не пошёл. Просто влип в клюз и всё! От всего от этого нагадить в низ себя кубометр можно!
Уж и нападал на него минёр, и материл – ну никак!
И тогда плюнув на это дело и, повернувшись ягодицами к такому-то и такому идиотскому творению рук человеческих, минер стал пробираться к выходу.
Вот когда дикий лязг и грохот возвестил миру о том, что якорь таки ушел в воду и бодро вытравливает цепь из ящика.
И потом… Что?!
Потом?.. А что потом?.. Потом… упала A3.
А что такое A3?
Хм… Это аварийная защита ядерного реактора, чтоб вы все были здоровы!
А чего она упала?
А вот этого, друзья мои, никто не знает никогда. Заболела, наверное.
После падения A3 в отсеках темно стало, как у теплого негра в черном анусе, и только лишь лязг и приближающийся шум прибоя в тумане и одиноко светящий аварийный фонарь, освещающий медленно ползущую из ящика якорь-цепь, в очередной раз привели с чувство минера, и он схватил боцманский лом, чтоб хоть чего-то остановить, схватил, да и воткнул его в одно из звеньев якорной цепи под контрфорсом (а… и… всё равно ведь не знаете что это), и ломик этот, воткнутый вертикально, пополз-пополз к направляющим стопора якорь-цепи.
Дополз! Да! И замер. Все замерло. Абсолютно все.
Да-с, господа!
Лом, обычный лом, остановил от неумолимого приближения к скалистым берегам островка нашу многотысячетонную лодочку.
Якорь поскрёб-поскрёб ещё коготками и… застыл…
Тишина…
А в центральном решительно все обосрались и потеряли дар речи, думая в ужасе.
И когда, как-то вдруг, неожиданно, произошло переключение усохшего электропитания с реактора на электропитание с аккумуляторной батареи, то все вздрогнули, в который раз всосав слюну, а штурман Василий обнаружил себя тупо глядящим на включившийся эхолот.
На его табло отчетливо высветилось: «1,0». Под килем был ровно один метр.
А потом штурман Василий и бедный минер начали орать, как боевые маралы, в сторону буксира, который изо всех сил старался, чтоб его сгоряча не раздавили.
И буксир подлетел к лодочке нашей красавице, а штурман Василий и бедняга-минер прыгнули на него, как звери в ночь.
И буксир высадил их на плавпирсе, где они тут же наговорили ровно пятнадцать тысяч слов отцам-командирам – те пытались их остановить и направить назад – и все эти слова кончались на «уй».
А потом они пошли – две ссутуленные спины, решительно, плечом к плечу, гулкими, огромными шагами с пирса в густой туман…
Всё…
ДОКТОР
– Саня, ты у нас сколько должностей исполняешь?
Это старпом от меня ждет ответа, а я смущен.
Когда видишь начальство, то лучше всего от него отвернуться и бежать.
– Андрей Антоныч! Собственно говоря, я уже исполняю обязанности помощника командира, заодно с обязанностями химика и дежурного по кораблю через день.
– Так это ж все лишь три должности и из них одна через день!
– Андрей Антоныч!
– Не знаю! Отлыниваете, батенька! Отлыниваете. Устраиваете себе прохлажденьеце. Да-а… Но это ничего. Это мы поправим. А принимайте-ка сегодня же должность медика. А? Как? Медик – это же почти что химик! Ловко я придумал?
– Андрей Антоныч!
– Не слышу восторга?
– Есть восторг!
– Озвучь.
– Андрей Антоныч, я испытываю восторг.
– Вот и прекрасно!
Господи! Хорошо, что он мне трюмную группу не вручил. Вручил бы он мне трюмных – и возился бы я до конца своих дней с этим дерьмом.