Корабль плывет
Шрифт:
Считая себя большими специалистами в творчестве Михаила Афанасьевича, мы с Женей Киндиновым однажды пошли смотреть эфросовскую постановку «Мольера». Премьера в «Ленкоме». Мы, конечно, камня на камне не оставили от спектакля. Мы посчитали, что с пьесой режиссер разобрался поверхностно, что поставлен спектакль под узким углом зрения. Мы были максималистами, искренне считали, что способны на любые подвиги ради истины в искусстве. Вскоре жизнь начала нас потихонечку оббивать. А потом, когда я сам попал в «Ленком» в этот спектакль, причем с малюсенькой ролью, поскольку еще застал в репертуаре постановки Эфроса, то понял, какой это грандиозный спектакль и какой я был дурак. Но тогда мы с Женей не могли себе отказать в удовольствии все подряд обсуждать и чихвостить, абсолютно не сомневаясь, что лучше всех понимаем, что хотел сказать Булгаков.
Мы с Колей с гордостью называем себя воспитанниками мхатовской школы. Я училась на курсе народных артистов страны Аллы Тарасовой и Павла Масальского. У нас с Колей был общий педагог по танцам, а Ольга Юрьевна Фрид преподавала нам актерскую речь. Особенность мхатовской школы — детальный разбор актером своей роли от а до я , как учил Станиславский (Алла Константиновна и многие другие наши учителя окончили его школу-студию) — ты выстаиваешь свои действия на сцене, мимику, жесты, определяешь твое отношение к партнеру, состояние души. Это только кажется легко — выучить текст и выйти на сцену — но неимоверно сложно добиться органичного соединения всех этих параметров. Немногие актеры сегодня умеют так по полочкам разбирать свою роль.
После своих спектаклей Коля всегда спрашивал меня, правильно ли он играет в том или ином эпизоде. И мы с ним вечерами, сидя дома на кухне, разбирали каждую его роль от начала до конца. Мхатовские учителя приучили нас с Колей относиться к актерскому ремеслу, как к высокому святому делу. Театр — это храм, в который нужно приходить с чистой душой, с чистыми помыслами. Актер — служитель храма. Эта заповедь учителей навсегда запала в наши сердца. И на спектаклях во МХАТе, мы видели их отношение к работе. Как они готовились к выходу на сцену, как концентрировались на роли. И подойти к ним в этот момент и спросить что-нибудь вроде: «Как самочувствие?» или «Как дела?» было уже невозможно, они находились уже не здесь, а там — на сцене, в другом измерении. Они выходили из своих гримерных — мхатовских святая святых — и отправлялись на сцену — без слов, без суеты, без видимого волнения — они уже погружались в другое пространство. И когда мы играли вместе с ними в массовке, это, конечно, было для нас замечательной школой. Надо сказать, что в школе-студии МХАТ были удивительные взаимоотношения между учителями и учениками. Здесь царила какая-то теплая, непринужденная домашняя атмосфера. Мы были одной семьей. Скажем, Колин учитель Виктор Карлович Манюков, хотя не вел у нас курса, всегда помогал мне добрым советом. Когда я репетировала, он показывал: «Знаешь, Люд! Тут бы я сделал вот так! А здесь — так!»
Наши отношения с учителями не ограничивались лекциями и спектаклями, мы часто гостили у них. Когда мы репетировали дома у Аллы Константиновны, нам посчастливилось наблюдать ее трогательные взаимоотношения с мужем (он был генералом, а она его называла просто Шуриком). В его кабинете от пола до потолка были развешаны фотографии Аллы Константиновны — то она в студии Станиславского, то она на гастролях в Америке, то на репетиции во МХАТе. На всех спектаклях, где она играла, муж сидел на первых рядах с цветами в полном параде — в белом кителе со всеми орденами. Поражала возвышенность их отношений, которые они хранили долгие годы совместной жизни. Казалось, они из другого мира. И только сейчас я поняла, их мир — истинный.
…Как-то Алла Константиновна вызвала меня к себе. Меня только-только выгнали из МХАТа за то, что я опоздала на спектакль. Ефремов по своей доброте, хорошо зная наш курс, взял к себе в театр сразу двенадцать или пятнадцать ребят. Мы репетировали «Лошадь Пржевальского», пьесу Михаила Шатрова. Олег Николаевич, вероятно, хотел создать в труппе новый костяк из молодых актеров. Решил попробовать через этот спектакль. Пьеса соответствовала своему названию. На мой взгляд, она была не то что плохая — ужасающая. Я бы даже сказала, за гранью… Когда Ефремов с нами это читал, он, по-моему, сам умирал от такой комсомольской «литературы». Но он прекрасно понимал, куда движется и зачем. И продолжал искать новые пьесы. Я с режиссером Владимиром Солюком репетировала «Утиную охоту» Вампилова, мне досталась роль проститутки.
Все это время я продолжала учиться в школе-студии МХАТ, нормально работая в театре. И мне уже было объявлено, что меня берут в труппу. Я считалась лирической героиней, была лучшей ученицей Тарасовой и Масальского. Но пока вместе со всеми изображала молодых идиотов в «Лошади Пржевальского». На репетициях я думала: «Боже мой, какой ужас, чем мы занимаемся!» В это время меня приглашают сниматься в фильме по Шекспиру «Много шума из ничего». Со мной на съемочной площадке — Костя Райкин, Леша Самойлов. Известный режиссер Самсон Самсонов обещал мне большую роль. Когда я приезжала к нему домой репетировать, он долго объяснял, как мы будем работать, а на съемках никакой большой роли не получилось. Зато я подружилась с Костей и Лешей. Атмосфера, как нередко бывает в кино, совершенно необыкновенная. И конечно, иначе быть и не могло, я однажды опоздала на репетицию «Лошади Пржевальского» и на спектакль «Мертвые души», за что меня и уволили. Но Ефремов мне, прощаясь, сказал: «Слушай, старуха, с такими-то фигурами, с такими-то талантами… Короче, три месяца посиди, а потом придешь и напишешь мне заявление о приеме на работу». Комсомольское собрание меня осудило за то, какая я недисциплинированная, и партийное собрание комсомольцев поддержало. Но я на них большого внимания не обращала, ведь в эти дни умирала Алла Константиновна.
Тарасова действительно меня очень любила, я много раз репетировала с ней у нее дома, она мне приносила на занятия конфетки, что, в конце концов, восстановило курс против меня. А она звонила мне домой, спрашивала, как я себя чувствую, как поела, как сплю. Ей мои «доброжелатели», точнее — подружки по курсу, написали письмо, что я валяюсь где-то под забором пьяная. Она звонит моей маме: «Позовите Людмилу!» Мама отвечает: «Сейчас я ее разбужу, она уже спит.» — «Я не верю! Позовите мне ее! Я получила письмо (конечно, не подписанное)! Она где-то гуляет пьяная, мне сообщили, она напилась в общежитии». Я просыпаюсь, беру трубку. Народная артистка СССР: «Людочка, кругом враги!»
Обычно после репетиций она со мной разговаривала о жизни. Она мне говорила: «Люда, ты добрый человек и отзывчивый. У тебя такая душа, что в жизни тебе будет очень тяжело». Буквально заклинала: «Запомни, тело продать можно, но если будешь продавать душу, то как человек погибнешь сразу. А если твоя душа погублена, то и твое тело долго не проживет». Я совершенно не понимала, о чем это она? Молодая была и мне казалось, что все в жизни легко и просто.
А тут я свободна от театра, мне в кино роли предлагают, вроде ничего не остановилось. Я спешила на какое-то свидание, когда вдруг Алла Константиновна позвонила и попросила меня зайти к ней домой. Она готовилась к операции. Я пришла. Тарасова: «Это, наверное, наша с тобой последняя встреча. Я вряд ли вернусь с операции, я в этом совершенно уверена». Она, действительно, уходя на операцию, написала: «Не жалею, не зову, не плачу. Все пройдет, как с белых яблонь дым… Если вернусь, допишу». Так и не дописала. Тарасова была настоящим лириком… Я к ней вошла в маленькую комнатку для репетиций, где висели портреты ее мамы, папы — интимная, только ее комната. Села рядом, и она мне сказала: «Люда, я считаю, что тебя никто защитить не сможет. Я уйду. Что дальше будет? Ефремов формирует новый коллектив, идет брожение, будет война. Твой курс категорически против тебя. Ты из-за своего характера не будешь ничего никому лизать, даже ни с кем не переспишь, поэтому нечего тебе делать во МХАТе. Сейчас в Театр Ленинского комсомола придет новый режиссер Марк Захаров. Он очень талантливый человек». (А я уже посмотрела в «Сатире» самый знаменитый московский спектакль «Доходное место», который прошел всего несколько раз и его закрыли. Анатолий Эфрос, Марк Захаров, Театр МГУ. Мы жили довольно насыщенной жизнью и были в курсе всех театральных событий.) Алла Константиновна продолжила: «Я тебе советую пойти в «Ленком». Софья Владимировна Гиацинтова в их худсовете председатель. Она была председателем экзаменационной комиссии, которая принимала у тебя экзамены по мастерству, знает тебя и ценит. Так что отправляйся к ней и скажи, что я прислала. Вот ее адрес». Оказалось, Гиацинтова живет напротив школы-студии, под аркой. Через день Тарасова отправилась в больницу и умерла на операционном столе. Я пришла попрощаться с ней во МХАТ, все мои сокурсники стояли у гроба, а я попала на самый последний ярус в зале, как чужая. Надо было ехать на кладбище, но я постеснялась сесть в автобус, потому что ощущала себя изгнанной из стаи. Но в тот же день с запиской от Тарасовой в руках я перешла улицу и вошла в эту арку. В тот же дом, где когда-то жила Зинаида Райх. Я постучалась, Софья Владимировна мне открыла. Я говорю: «Вы меня не узнаете?» Она говорит: «Что-то припоминаю». — «Я прошлой весной заканчивала…» — «Да, да, да, я помню». — «У меня случилась беда: Алла Константиновна умерла. Меня попросили уйти из МХАТа. Я хочу вам показаться». — «Вот и покажитесь. Приходите через два месяца. (Дело шло к маю, а в конце весны как раз проходят показы.) Вот с этой «Последней жертвой» и приходите». Я пришла, показалась, и через день мне позвонили, сказали, что меня приняли в труппу «Ленкома».
Что было бы, если б Алла Константиновна обо мне не подумала?.. Я могла бы выйти замуж не за того человека, я могла бы сделать карьеру в кино, а могла бы спиться, как некоторые из тех, кто писал Тарасовой, что я алкоголичка, но закончившие свой век в лечебнице. А тут, на улице Чехова, ныне Большой Дмитровке, у меня началась совершенно иная жизнь. Но я скучала всю жизнь по школе-студии, по МХАТу.
В середине восьмидесятых мне позвонил Ефремов и сказал, что заболела Катя Васильева, игравшая в «Иванове» Анну: «Люда, ты же то же самое играешь…» А я как раз ввелась в «Ленкоме» на эту роль. Инна Михайловна Чурикова уехала на съемку. Или Иннуся заболела воспалением легких? Сейчас я уже плохо помню, но срочно была нужна замена. И я ввелась на Анну Петровну. А тут Ефремов: «Слушай, старуха, у тебя есть шанс, надо только внести кое-какие поправочки, завтра на репетиции все сделаем». Катя Васильева в ту же ночь выздоровела и пришла играть спектакль. Так сорвалась моя мечта выйти на сцену со Смоктуновским, который остался для меня высшим пределом в нашей профессии.
…Причем и уходить из «Ленкома» не надо было, просто прийти и отыграть спектакль. Но я-то все же про себя думала, что если хорошо отыграю мхатовский спектакль, то, можно сказать, вернусь в его стены победителем, а не буду оставаться выброшенным изгоем. МХАТ — это болезнь, мы все время после репетиции проводили за его кулисами, мы смотрели, как выходила на сцену Алла Константиновна, как выходили Кторов, Станицын, Грибов. Тишина в зале — мертвая. И это серое суконное покрытие антикварных диванчиков. А гримерные… Святая святых. МХАТ — болезнь, которой мы все заражены. Для меня и дом в Камергерском — святыня. А потом я подумала, что Бог сам решил эту проблему. Мы тогда с Колей уже были официально женаты, и не один год, и когда возникал очередной проект, связанный с МХАТом, я спрашивала: «Коля, может быть…» Ефремов же часто повторял: «Слушай, зубастый, хватит тебе там орать-то, может быть, какую-то рольку здесь сыграем, все-таки мы мхатовские». Он постоянно нам что-то предлагал, а я уговаривала и уговаривала Колю. Мне так хотелось вернуться, но Коля возражал: «Нельзя предавать своего мастера. Нельзя от Марка уходить». Сейчас, когда пришла беда, я не раз вспоминала эти слова: кто на поверку вышел преданнее — Марк Анатольевич или Коля, который считал себя обязанным Марку за «Тиля», за «Юнону»… А Марк Анатольевич не вспомнил об этом, когда случилось с Колей несчастье, тут же его заменил в ««Юноне» и «Авось»». Эта зарубка так и осталась у меня на сердце.
Школа-студия
Нас на курсе было четыре друга. Борис Чунаев, Евгений Киндинов и два Николая — Малюченко и Караченцов. Судьба Киндинова известна — главные роли во МХАТе, десятки ролей в кино. Мы с Борей тридцать с лишним лет оттрубили в «Ленкоме». Малюченко же после школы-студии оказался в Нижнем Новгороде. Сперва он распределился в город Фрунзе — столицу Киргизии. Проработал там всего год и сразу был представлен на звание заслуженного артиста республики. И тут он испугался, что если получит звание, то уже не уедет оттуда никогда. Коля вернулся в Москву, приехал ко мне и чуть ли не полгода, если не больше, жил у меня дома. Показывался в разные театры, ожидал приглашений. На каком-то очередном показе, по-моему, на Таганке его перехватил режиссер: «Я из Горького, приезжайте, — говорит, — ко мне». Малюченко собрал все свои манатки, которые в одном чемодане умещались, и отбыл на берега великой русской реки. И до сих пор работает в Горьком, который вновь стал Нижним Новгородом.
«Юнона» в Париже
Что такое для русского, а тем более для советского человека — Париж? Много отзвуков сразу возникает в голове и сердце. От Вольтера, который дружил с Екатериной, до войны восемьсот двенадцатого года и Наполеона. В русском языке есть такое слово — «шарамыжник», им мы обязаны французским солдатам, а в Париже слово «бистро» появилось благодаря русским казакам. Более того, боюсь ошибиться, но, по-моему, порядка тридцати наименований парижских улиц, переулков, бульваров имеют какое-то отношение к России. Могу ошибиться в цифре, но там есть Сталинградский бульвар, есть мост Александра Третьего и так далее, и так далее. Мы вместе как союзники воевали в двух последних мировых войнах. И в конце концов, всегда существовала огромная симпатия русских к французам. От д'Артаньяна до Бельмондо, от Жана Габена до Эдит Пиаф. Мы знаем, что такое Бастилия, что такое французская революция, кто такие Марат и Робеспьер. Мы зачитывались Дюма, Мопассаном, Золя, Гюго. Париж для русских всегда был всемирной культурной Меккой. Средоточие всех искусств: моды, театра, кинематографа, живописи. Сказочная мечта советского интеллигента — пройтись по Елисейским полям. При слове Монмартр сразу возникает вереница имен потрясающих художников. Для меня оказалось истинным потрясением посещение кладбища Сен-Женевьев де Буа.
Париж и Францию так хорошо, по-моему, знали только сами французы и мы, советские люди, путешествующие, как точно заметил Жванецкий, с Сенкевичем, глядя в телевизор.
Я только в Сен-Женевьев де Буа узнал, что в двадцатом году на два миллиона парижан приходилось пятьсот тысяч русских людей. Причем далеко не последних представителей нашей нации. И те катаклизмы, что перевернули наше государство, получается, косвенно, но изменили жизнь и в Париже.
И вот после всего вышевоспетого я, относительно молодой советский артист (еще нет даже пятидесяти, а точнее, тридцать девять) здесь, в Париже. Год на дворе одна тысяча девятьсот восемьдесят третий.
В Париж нас привез миллиардер Пьер Карден. Модельер, у которого «дом» его имени имел за тот год оборот в девять миллиардов долларов. Надо думать, что Карден, приезжая по делам в Москву, вероятно, спросил, что можно интересного посмотреть здесь? Ну ему, наверное, и сказали, что в театре «Ленком» идет самый модный спектакль в СССР. Он пришел на ««Юнону» и «Авось»», мы играли тогда не на своей площадке, а во Дворце культуры завода имени Ленинского комсомола. По велению родной КПСС «Ленком» считался с автозаводом побратимом, даже его шефом. Театр в гостях у одноименного гигантского предприятия! Эта чушь воспринималась как норма, поэтому мы регулярно играли наши спектакли и на их сцене.
После спектакля во Дворце культуры АЗЛК, вероятно, из-за присутствия дорогого французского гостя срочно устроили легкий импровизированный фуршет. Какой-то левый коньяк принесли, Карден, попробовав его, случайно разбил рюмку, чему все очень обрадовались и, как на свадьбе закричали «горько», заорали, что это на счастье, — и не ошиблись. А Карден в ответ сказал, что потрясен увиденным чудом под названием ««Юнона» и «Авось»», он с первого взгляда так влюбился в этот спектакль, что мечтает подарить его миру.
Когда мы оказались с «Юноной» на Западе, то после того лома, что творился в Москве, произошло потрясение наоборот. Почему-то весь Париж не стал копить денежки, чтобы скорей-скорей попасть на наш спектакль. Упаси Господь! Пришли богатые люди (билеты стоили очень дорого) в гости к Пьеру Кардену посмотреть на русскую экзотику. Как говорится: меха и бриллианты. Сидят через стул. Стул, где меха с бриллиантами, стул, где меха без бриллиантов. Мы работали в Париже полтора месяца, возникали разговоры о том, что было бы неплохо продлить гастроли, но это выглядело невозможным и несерьезным. Нас ожидали работа и публика в Москве. Хотя и говорили, что так много и так позитивно в Париже никогда не писали о зарубежном гастролирующем театре. Вроде вышло около семидесяти рецензий. В конце гастролей нас принимали почти восторженно. Сказать: шквал, цунами, люстра обвалилась — не могу, такого в Париже не происходило. Но вставали на финал.
Конечно, гастроли проходили напряженно, даже случился момент, когда нас попросили сыграть дополнительный спектакль, причем в театральное воскресенье. Как у нас говорили, поступила просьба театральной общественности. Артисты Парижа понаслышались о нашем спектакле, но и у нас, и у них выходной день совпадал. А им очень хотелось посмотреть московскую труппу. Мы, наплевав на повышенную нагрузку, коллегам спектакль сыграли. После него ко мне в гримуборную стояла очередь из французских актеров. Кто-то ко мне наклоняется и говорит:
— Коля, там Сильвия Вартан в очереди стоит. Неудобно, она — звезда. Выйди к ней.
Сильвия Вартан — суперзвезда французской эстрады. Я выхожу. И первое, что я вижу (а на улице зима, мы гастролировали в Рождество) передо мной — то ли такой крем загарный, то ли солярий искусный — смуглое и очень красивое женское лицо. Сейчас Люда у меня ходит с таким же цветом лица, она зимой в Африку ездит. Но тогда это казалось одним из многих капиталистических чудес. Суперзвезда стала говорить мне добрые слова, на что я ответил:
— Спасибо, приятно слышать от профессионала.
Тут ее продюсер вмешался:
— Какие они профессионалы, вот вы профессионалы — это точно.
Недавно прочитал интервью Андрея Вознесенского, где он вспомнил: «Вы когда-нибудь ходили ногами по орхидеям? А я ходил, это было на сцене театра «Эспас Карден» в Париже».
Действительно, там к сцене тянулась масюсенькая Мирей Матье, сидела в зале царственная Жаклин Кеннеди, пришел Кристиан Диор, какой-то принц, выводок князей, кого там только не было! Я уже не говорю про то, что они, вероятно, от природы, то есть от хорошей жизни, восторженные люди, принимали нас безоговорочно, но эта очередь из артистов в коридоре дорогого стоит. Все они выражали свои эмоции легкими пошлепываниями по плечу, по щеке: