Корабль плывет
Шрифт:
Глядя на Колю, я думаю, что ему еще предстоит сделать много нового, интересного, он столько еще не сделал… Вспоминаю, как он создавал своего графа Резанова в ««Юноне» и «Авось»». Марк Анатольевич ему говорил: «Ну в чем дело? Ну в чем дело? Саша Абдулов уже выстроил своего Фернандо, а что вы, Коля? Что вы все ходите и ходите по сцене?» А Коля не ходил по сцене, он растил образ, продумывал его до мелочей. Он искал, чем Резанов должен отличаться от всех, что должно быть уникально в этом человеке. И он говорил: «Марк Анатолич, ребенок рождается девять месяцев, а вы хотите, чтобы я вам роль выстроил за три дня». И вдруг однажды он вышел на сцену, и все притихли. Он вышел, он встал, и все поняли, что это и есть единственный и неповторимый граф Резанов. Он — благороден и неистов. Он будет любить с той же силой, что и ненавидеть. Он, чтобы победить, будет грызть зубами, будет отбиваться локтями, а если надо, то и головой отбиваться. И все поняли, что все, Коля теперь поведет спектакль, он — лидер. И все смотрели в его глаза, все ждали, что он будет делать, и он закрутил эту историю! От романтизма к комедии, от комедии к трагизму. Но постоянно прорывался этот его романтизм, прорывалась эта его сила первопроходца. Она либо есть в человеке, либо ее нет. Тут не сыграешь, это изобразить невозможно. Почему женщины, которые сидели в зале, плакали, рыдали? Они видели и своего героя, своего мужчину, которого они хотели видеть. Они понимали, что это — настоящий мужчина, что он может все. Он не предаст, не сфальшивит. В нем есть вот этот романтизм, вот это благородство. Для него немыслимо, чтобы обидеть женщину, толкнуть ребенка. Пускай ему будет хуже, но он никогда не опустится до этого. И если бы Коля когда-нибудь попал на корабль, и корабль стал бы тонуть, то он бы утонул вместе с этим кораблем, а ребенка спас. Это — его характер, его природа, его сущность.
Мой выпуск
Из выпуска курса школы-студии МХАТ 1968 года уже, к несчастью, нет пятерых. Из тех, кто стал известным актером, самый популярный Женя Киндинов. В «Ленкоме» нас осталось двое: Боря Чунаев да я. Хотя когда-то до нашего театра «дошли» семеро. До последнего времени в театре работал и наш однокурсник — Саша Пермяков, но и его уже нет. Недавно умерла Аня Сидоркина, девочка с нашего курса. В нашем театре работал Миша Маневич. Миша рано ушел из жизни, его сбило машиной. Он был мужем Ани, и трагедия случилась, когда он шел утром за молочком для их ребенка, Гриши. Сейчас Гриша — взрослый парень. Нередко мы собирались всем курсом в доме у Миши и Ани, теперь, значит, у Гриши. В «Ленкоме» работала и Ира Лаврентьева, которая сразу после окончания школы-студии МХАТ снялась в фильме «Гранатовый браслет». Ира — очень красивая женщина, она была в той десятке, что направили в «Ленком».
Ира Лаврентьева после года работы в театре внезапно переехала в Ленинград, в БДТ. Она сама ленинградка, а тут ей сделали предложение от Товстоногова. «Ленком» же тихо умирал. Владимир Багратович — замечательный человек, он и сейчас жив и здоров, но главного режиссера из него не получилось. Не каждому дано не то что держать, а по сути, делать театр. Хотя я ему по-своему благодарен за то, что он мне давал много играть.
Ира Лаврентьева в БДТ успела сыграть «Амплуа для пасынка судьбы» О'Нила, причем партнером ее был сам Капелян, а потом она эмигрировала в Соединенные Штаты, где несколько лет назад мы с ней встретились. Профессию она потеряла, у нее иная судьба, она — переводчик. Судить её мне трудно, да и не имею права. А встретились мы как родные люди.
У нас на курсе училась Алла Азарина, которая сегодня — одна из самых заметных чтиц. И держит, держит этот жанр, который постепенно исчезает. У нее свой театр — Театр одного актера. Она четко ведет по жизни свою линию. Относительно недавно Алла неожиданно запела, я случайно услышал и порадовался, что у нее хорошо получается.
Один из наших однокурсников тоже не пошел с нами в «Ленком», но по уважительной причине: он считал, что с его семьей в этом театре обошлись некрасиво. Видимо, дома у него произошел серьезный разговор. Вероятно, ему сказали: «Если ты пойдешь в «Ленком» к этому директору, ты нас предашь». И у него хватило сил отказаться. Звали нашего сокурсника Мишей Езеповым, потом он работал в Театре Маяковского.
Миша Рогов работает в областном театре, так же в областном, но в другом театре, — Ольга Фомичева, они тоже мои сокурсники.
В Ригу по распределению уехал Антон Сунцев. Но у него не сложилась судьба в театре. Антон имел два диплома, поскольку до театрального окончил технический институт, и там же, в Риге, пошел работать на какое-то предприятие, связанное с холодильными установками.
В Питер, в Александринку, попал студент нашего курса Константин Смирнов. Он хорошо выпускался, талантливый парень. Начал сниматься в кино, играл главные роли в известном театре, а потом резко изменил свою судьбу — ушел учиться в духовную семинарию. Теперь отец Константин — один из иерархов Русской Православной церкви. Он служит в храме в центре Петербурга на Конюшенной — в церкви, где отпевали Пушкина.
Виктор Карлович Манюков написал однажды о своих студентах, и он, в частности, переживал, что не так широко раскрыт талант Саши Пермякова… Саша у нас в театре много играл, но не главные роли, а небольшие, зато делал их заметными и яркими. Захаров его любил.
У нас еще учился Женя Козлов. Я не знаю его судьбы, чем он сейчас занимается.
Была замечательная актриса Галя Гуканова, она удивительно хорошо пела, голос необыкновенной красоты. Галя попала по распределению в Малый театр. Она талантливый человек, но, честно сказать, ждала своего возраста. По сути, Гуканова — вторая Пашенная. Но судьба распорядилась иначе. До больших ролей она не дожила: воспаление легких… и Галя умерла.
В «Современник» попали с нашего курса два актера: Юра Рашкин, который сегодня режиссер на телевидении, и Алеша Кутузов, он года четыре назад неожиданно умер — сердце. Когда-то «Современник» поехал в Чехословакию на гастроли, причем труппа этого театра небольшая, только двух актеров не взяли — Кутузова и Суворова…
Курс, на котором учился Коля, подобрался необыкновенно дружный, они встречались каждый год в определенный день. Приходили к Ане Сидоркиной, ныне покойной актрисе нашего театра. И даже после того, как Аня ушла, ее сын Гриша все равно продолжал всех у себя собирать. После того, как мы с Колей переехали на новую квартиру, очередные посиделки курса проходили уже у нас, в Шведском тупике, рядом с новым зданием МХАТа. Почти все ребята пришли, и мы устроили заодно и новоселье. Обычно их встреча приходилась на май-июнь, на конец сезона, как у них было прежде, в завершение занятий в школе-студии. Но в 2005 году они не съезжались из-за того, что Колечка был в тяжелом состоянии. К осени, узнав о том, что отец Константин приезжает в Москву из Санкт-Петербурга, а у Юры Рашкина недавно был день рождения, решили, что соберутся у нас, как и раньше. Приехали и очень трогательно обсуждали, что происходит с ними и со страной, принесли свои семейные фотографии, болтали, вспоминали, даже, по-моему, кто-то внуков приводил. Сейчас они книгу пишут, книгу о школе-студии МХАТ, о своем педагоге, профессоре Викторе Карловиче Монюкове. Я пыталась к этой встрече собрать какие-то фотографии. Из этой Колиной книги я возьму его слова о Монюкове, им легче будет к уже готовому тексту свое дописать.
Нужно, чтобы известные актеры участвовали в подготовке этой книги. Я хочу, чтобы обязательно что-то написал Женя Киндинов, но он такой медлительный, его никак не раскачать. У них у всех сохранились чудные фотографии, а у Коли почти ничего нет. Какие-то архивы существовали, но когда он переезжал в другую квартиру, то часть терял и по большому счету их не хранил, поскольку как настоящий мужчина в бумагах не очень аккуратен. А ребята притащили студенческие фотографии, такие интересные, на одной Колька — фехтовальщик. Я же их по институту не помню. Они закончили школу-студию раньше, чем я туда поступила. Коля старше меня на пару выпусков. Мой первый муж, Миша Поляк, учился с ними на одном курсе. Но мы с Мишей были знакомы давно, занимались вместе в студии Яловича.
Яловича мы похоронили лет восемь назад. Инфаркт. Я была на его похоронах, а Колечка — не помню, был ли он со мной или нет? Вся та студия Яловича пришла его проводить — вся наша молодость собралась в последний раз рядом с учителем. Мы же вместе с тринадцати лет на Лубянке, в клубе чекистов занимались. Преподавали у нас и педагоги школы-студии МХАТ. К нам приходил Володя Высоцкий, который дружил с Яловичем. Руководитель нашей студии был очень интересным человеком, известным в театральной Москве. Веянием времени тогда был «Современник». И мы, малолетки, репетировали вместе с актерами этого театра. В студию Яловича приходили актеры и из других московских театров. Они по ночам репетировали у нас, днем работали у себя в театре, где вечером у них свои были спектакли.
Стихи Уитмена
На телевидении снимался телеспектакль «Стихи Уолта Уитмена». Тогда снимали только так: с самого начала и до победного конца, процесс нельзя было остановить. То есть, если случится накладка, надо отматывать назад и опять все сначала. Мы стояли в каких-то рубищах, на каких-то кубах и в таком виде декламировали.
Стихи, что мы читали, были заунывно-трагические: про какие-то свежевырытые трупы, в общем, о малорадостном. Артисты большей частью молодые, съемка — дополнительный заработок. Тогда на телевидении показывали много телеспектаклей, более того, существовало понятие «поэтический театр», совершенно дикое сейчас.
Телевизионные спектакли снимались обычно с трех до шести, то есть в перерыве между репетицией и спектаклем в обычном театре. Из разных московских театров артисты сбегались или в Останкино, или на Шаболовку, где и происходили съемки. Но в силу всеобщего разгильдяйства, которое творится, надо думать, с времен Христовых, обычно начинали снимать только к пяти. До этого последнего рубежа работники телецеха находились в состоянии раскачки. На репетиции «Стихов Уитмена» мы сначала собирались в Театре Маяковского. Потом уже трактовая репетиция в Останкино — это когда уж с камерами. Только после этого — съемка. Наконец все к ней готово, а Николай Аркадьевич Скоробогатов, уже ушедший от нас, удивительно талантливый актер, находится в слегка приподнятом настроении, проще говоря, выпивший. Он вообще был смешной мужик и замечательный дядька. Всегда с красным лицом. Перед съемкой он рассказал, как прошел чей-то день рождения. Что нас здорово развеселило. А потом тут же, войдя в роль, начал в той же интонации завывать про все эти «уитменовские» трупы, причем стоя, точнее — балансируя на кубе. Слушать это было выше всяких сил. Причем Николаю Аркадьевичу — хоть бы что, а все вокруг раскалываются. Следующий за ним должен читать стихи Борис Николаевич Чунаев, ныне заслуженный артист России, мой сосед по гримуборной, а тогда такой же молодой актер, как и я. Боря говорил текст с каменным лицом, но голос его выдавал, какие фиоритуры он выписывал от сдерживаемого смеха. Это меня доконало. После их декламирования у меня была всего одна реплика. Вообще-то текста мне досталось много, но в ту секунду полагалось произнести реплику, состоявшую из четырех слов: «И их невозможно убить».
Я до смерти не забуду эту фразу. Я сказал, причем снимали меня крупным планом: «И их невоз… — после чего заржал, закрылся рукой и прокричал: —…можно убить!»
За мной бежала по коридорам режиссерша, кричала, клялась всеми святыми, что этой рожи, то есть моей, больше на телевидении не будет никогда. Я от нее удирал, я же понимал, что переснять мой кусок невозможно. Кончилось дело тем, что во время эфирного показа я приехал в студию, и телевизионщики вставили меня в передачу «вживую», это называлось у них «через вазочку». Меня сажают на крупный план, и когда на телеэкранах у граждан подступает опозоренное мною место, в студии уже готова вазочка. Камера снимает сначала ее, потом переходит на меня. Я трагически:
— И их невозможно убить.
Потом опять вазочка и продолжение стихов Уитмена. По-научному называется «перебивка». Я давно не видел эту режиссершу, звали ее Дана, хотя впоследствии у нас сложились очень милые отношения, она даже гордилась, что когда-то в юности она со мной работала.
«Юнона» в Нью-Йорке
Гастроли в Нью-Йорке, и тоже по инициативе Пьера Кардена, прошли через семь или восемь лет после Парижа. В Париже мы были в восемьдесят третьем году. Значит, Нью-Йорк случился то ли в девяностом, то ли в девяносто первом году. И тоже в Новый год. Но если мы заканчивали в Париже в Рождество, то в Нью-Йорке, наоборот, гастроли начинались с Нового года. Получился уникальный рейс, я впервые так «въезжал», точнее — влетал в Новый год. Первый раз мы его встречали в воздухе, в самолете. Как этот самолет не свалился в океан или на землю — не знаю, но мы очень дружно праздновали. Наконец привезли нас в отель. Только мы в нем расположились, предлагают: